Comics | 18+
Up
Down

Marvel: All-New

Объявление

Щит, закрепленный на рюкзаке, напоминает о себе непривычной тяжестью. Можно представить, что отец отдал свой щит Джеймсу на время, а сам идет следом и с легкой улыбкой на губах глядит в спину сына. Подобная мысль точно также заставляет чувствовать юношу живым и понимать необходимость дальнейшего движения.

© James Rogers

* — Мы в VK и Телеграме [для важных оповещений].
* — Доступы для тех, кто не видит кнопок автовхода:
Пиар-агент: Mass Media, пароль: 12345;
Читатель: Watcher, пароль: 67890.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marvel: All-New » Неучитываемые эпизоды » [01.01.2016] Silentium videtur confessio


[01.01.2016] Silentium videtur confessio

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Du weißt mich stets erregt in Deiner Nähe.
Bin der in den Du kommst und gehst. ©

Время: около полудня.
Место: спальня Энджи, квартира гарема Альдриф и Сэры, дальше - куда занесёт.
Участники: Thor, Aldrif.
Описание: лучше всего у Тора получается прикидываться бревном, когда надо поговорить о чём бы то ни было, но иногда даже у него в душе что-то такое шевелится, что подсказывает - молчать не лучший выход. Дав время сестре остыть (или закипеть получше, тут как посмотреть), бог грома решает всё же попытаться как-то пообщаться на животрепещущие темы вроде "а что это было" или "что нам теперь с этим делать".
Последствия, как обычно, могут быть непредсказуемыми чуть более, чем полностью.
Традиция у асов такая.

Отредактировано Aldrif Odinsdottir (13.06.2016 01:48)

+1

2

Итак, Новый Год наступил, весь мир получил свои подарки, и Тор вроде был должен был вздохнуть с облегчением. Но нет. Он явно ощущал - что-то еще нужно сделать. Лишь минут пять назад оставив статуэтку на столе возле спящей сестрицы (только истинная дочь Асгарда будет в Новый Год держать окно открытым, видать, ради свежего воздуха), бог уже намеревался было улететь обратно в Башню, однако так его что-то и удерживало в воздухе, в паре километров над ее домом. Может, она уже достаточно пришла в себя после того, что было два дня назад? Может, с ней стоит поговорить? Да нет, ерунда какая-то, на кой, она ведь вроде бы в норме была в Сан-Франциско. Только фыркнув, Асгардец уже полетел к базе Мстителей, как вдруг спустя миль семь вновь остановился. Или все же стоит с ней поговорить? Но о чём? Что он ей скажет? Или что придётся ему выслушать? Нет, это совсем не расово верный поступок. Сыны Асгарда так не поступают. Нахмурившись, Одинсон было вновь ринулся к Башне, как спустя секунд пять вновь остановился. Да что ж такое? Почему ему все не даёт покоя эта тема? Да наплевать, взял себя в руки да полетел, быстро, Гунгнир тебе в ... глаз, да. Только было его мышцы дёрнулись вновь в сторону Манхэттена, как вдруг будто бы невидимый аркан вновь остановил его в воздухе. Все же она его сестра.
   Его любимая сестра. Так что можно и наплевать на свои правила и убеждения.
   Итак, решено. Развернувшись, Одинсон полетел обратно. Как ни странно, окно все еще было открытым. Да, она точно дочь Асгарда - это презрение к холоду и явная беспечность происходила из силы крови да неубиваемого убеждения в своей непобедимости, за которым шло полное наплевательство к опасности. Бесшумно приземлившись на пол комнаты, приглушая свои шаги мягкими порывами ветра и убаюкивающим шумом снега, Асгардец хотел было уже разбудить сестрёнку... Но его остановил ее почти что безмятежный лик. Как она была прекрасна, невинна и добра... когда спала. Как мила, юна, нетронута тяготами своей безумно длинной жизни, будто бы не знавшая ни горяя, ни потерь, ни страданий. И даже несмотря на то, что в ее чертах лица все равно проскальзывали воинственность, решительность и расово верная нордичность северного пантеона, она оставалась во сне той девой, которую не видел, скорей всего, никто. Это была ее личная, сокровенная черта характера, интимная и тайная часть ее естества. Ясен-красен, что Донар не мог это не заснять на старкфон.
   Бесшумно тыкнув пальцем по знаку камеры на гаджете, Асгардское трололо довольно улыбнулось, и хотело было теперь-таки разбудить Энджелу, однако раздумало в последний момент, и тихо уселось в кресло неподалёку от ее кровати, решив подождать, пока Альдриф проснётся сама. Но после минут так пяти просто ждать ему наскучило, и вновь достав старкфон, Таранис тихо почесал подбородок, да пожав плечами, начал снимать этот безмятежный и столь милый сон сестрички.
   Была глухая ночь на дворе. Бескрылая, тихо и мило посапывая, начала ворочаться по ложу, сминая ручками одеяло да сводя ножки то ли в судорожном вожделении, то ли в подсознательном назойливом желании отойти по нужде, но недостаточно сильном, дабы проснуться. Тор вроде как оживился.
   Светало. Богиня Охоты уже разметалась по кровати, далеко не везде и будто бы с неохотой прикрывая свое нагое тело одеялом, раскидав рыжие кудри по подушке в столь соблазнительном фривольном беспорядке, да изредка постанывая сквозь сон. Одинсон с ехидной улыбкой чего-то подкрутил на старкфоне, все увлечённей снимая.
   Взошло солнце. Энджела почти свалилась с лежбища в своём бессознательном метании, лежа ну в очень соблазнительной позе, изредка мило похрапывая да подёргивая ножкой, аки кошка - лапкой после передоза счастьем, котом и валерьянкой. Тор, тихо ёрзая от вполне понятной неловкости на стуле, все же продолжал снимать это все на старкфон - спасибо новейшим технологиям, очень мощной батарейке да огромному объему памяти.
   Солнце лениво стояло в зените. Наконец Охотница начала подавать признаки просыпания. Спохватившись, Таранис мгновенно переслал данные на защищённый сервер Мстителей - ну так, на всякий случай, и еле-еле лихорадочно успел спрятать старкфон в задний карман кожаных штанов, когда Аль открыла-таки один глаз.
- Утра доброго, сестрица. Ты так мило сопишь во сне, словами даже и не передать.
   Видя реакцию богини, Ас не смог сдержать улыбки, и добавил:
- С новым Годом тебя, Альдриф. Я тебе подарок принёс даже. И подумал, что... нам не мешало бы словом обмолвиться о том, что было недавеча. Думаю, время на то, дабы оправиться, и так было достаточно уже. Так что - поговорим, сестра?

Отредактировано Thor Odinson (13.06.2016 06:32)

+1

3

[AVA]http://sa.uploads.ru/QPDvy.jpg[/AVA]Когда Энджела всё же вернулась домой, Тори, чей слух мог легко дать фору любому зверю, а чутьё сделало бы честь многим ясновидящим, устроил настоящую истерику, не то почувствовав эмоциональное состояние ещё-одной-хозяйки-которая-вкусно-кормит, не то совершенно не оценив молота бога грома, чья аура с лёгкостью пробивалась сквозь стены, сквозь камень и металл; Лия и Сэра, примчавшиеся в спальню подруги, имели сомнительное счастье подбирать её прямо с пола и уносить на кухню, чтобы там отпаивать глинтвейном. Несмотря на всю свою выдержку, выглядела тем вечером Охотница бесконечно плохо, куда хуже, чем, как смутно подозревали женщины, она должна была бы вернуться со встречи с любимым братом.
Конечно, рыжеволосая рассказала и о драке, и о случайном путешествии в Сан-Франциско, которое поставило жирную точку во всём этом безумии; умолчала только о Знамогде и том, что было там, в темноте, освещённой лишь неоновыми вывесками, будто бы сама до сих пор не могла поверить в то, что с ней случилось - или, быть может, верила слишком хорошо, но оттого лишь сильнее боялась собственных воспоминаний. Как она могла, как она могла, как - она - могла... Звенящая напряжённая тишина мыслей взрывалась горячими волнами, образами, которые всё никак не желали истаять и исчезнуть, а горячие губы до сих пор горели от последнего, жадного, глубокого поцелуя, в котором, казалось, собрался в одну крошечную точку весь огромный мир.
Но она так ничего и не поведала об этом, страшась признаться в совершённом самой себе. Колдунья, наблюдавшая за метаниями асиньи, что были видны ей в сердце, точно сквозь стекло, принесла ей чашку крепкого травяного отвара, чуть заметно золотившегося в полумраке, словно воды горного озера, отражающего луну. "Просто выпей - и спи без снов. Утро вечера мудренее," - объяснила она, подавая женщине кружку; Аль ничего не оставалось, кроме как довериться интуиции ангела, и вскоре темнота и впрямь сомкнулась над ней, унося в то таинственное, мягкое ничто, из которого вовсе не хочется выходить, просыпаясь по утрам. Сэра, открыв окно в спальне богини, набросила на её плечи плед, грустно погладила узкую женскую ладонь - и вышла, прикрыв за собой дверь.

Сколько Энджела спала, она не знала, но, судя по тому, что солнце стояло в зените, был уже давно день - около полудня. Сев на постели, богиня опустила голову, запустила пальцы в длинные волосы, убирая их назад и привычно скручивая в жгут, чтобы не мешались, потёрла переносицу - в голове от зелья чуть шумело, но стало будто бы легче. Тело успело восстановиться полностью, и не было ни рубцов, ни шрамов там, где ночью виднелись кровавые следы. Сознание ещё чуть плыло, и асинья чувствовала себя как-то странно, неуверенно, как будто тело только недавно стало её собственным.
Лишь спустя несколько секунд она услышала чужое дыхание и наконец почувствовала запах, который ни с чем бы не перепутала.
Рука Альдриф скользнула под подушку, где обычно лежала рукоять оружия; запело, вспыхнув осколками солнечного сияния, золотое лезвие - спустя мгновение, что легче лебяжьего пуха, топор на всю ширину клинка вошёл в стену в сантиметре от головы бога, и было не похоже на то, что асинья промахнулась. Холодные глаза, полыхавшие расплавленным металлом, смотрели на него с таким выражением, что было не до конца понятно, отчего же Тор до сих пор не расплавился или не превратился в кучку пепла в этой злости, которую можно было даже физически ощутить, коснувшись руками длинных волос цвета пламени. Ещё немного, и Энджела, казалось бы, загорится и сама, уже по-настоящему.
Но было что-то тяжёлое, горьковатое в тенях, что залегли у её глаз. Ни зелье, ни холод не спали Охотницу от снов, в которых переплелось прошлое с не случившимся, и эти образы томили её, выворачивали наизнанку отзвуком какой-то тоски глубоко под сердцем.
- Уходи прочь, - она подтянула к себе плед, закрывая нагое тело, - уходи, откуда пришёл, если не хочешь найти мой топор у себя в груди; ушёл один раз - убирайся и в этот. Не о чем мне с тобой разговаривать.

+1

4

Топор Энджелы вонзился меньше, чем на дюйм от его левого уха. однако Донар даже бровью не повёл. В конце концов, а какой смысл был переживать, дёргаться али злиться в данном случае? Его не задело даже. А если бы задело - то после Одинсон не мог бы ничег они чувствовать, ни делать, ни дышать даже. До своего следующего перерождения, естественно. Однако раз ничего с ним не случилось, так стоит ли хоть как-то реагировать на такое действие?
- В следующий раз не промахивайся, Альдриф. А то кто ведает - вдруг трофей твой в виде головы кронпринца заберёт кто у тебя?
  Вздохнув, Донар медленно поднял руки вверх в виде примирительного жеста, показывая, что отвечать на такой выпад или еще как-либо агрессивно реагировать не собирается. А после так же медленно встал на ноги. И таким же медленным шагом направился к сестре, что вновь напоминала ему загнанную лань, напуганную до такой степени, что способна забодать льва насмерть.
- Можешь молвить, что тебе угодно. Можешь также думать, что тебе угодно, Альдриф. Но факт остаётся оным, о сестра: я отсюда не уйду, покуда мы не поговорим. И конечно же, ты можешь ... оному поспособствовать. Ведь вряд ли другое оружие далеко у тебя припрятано - а иначе я бы сильно в тебе разочарован был, Охотница. И да, коль еще ты не заметила - в чем я сомневаюсь - молот, покоящийся с другой стороны кровати твоей, означает, что не намерен опираться я. Как уже молвил на Знамогде, захочешь ты убить - убьёшь. Но я никогда не подниму руки в желаньи смерти сестре своей, о Альдриф. Своей любимой сестре. Той, которая для меня... некто больше, нежели попросту сестра. Могу драться с тобою я, тренироваться али даже угрожать, но всерьёз - нет, Энджи. Всерьёз никогда не смогу тебя я атаковать. Пусть сие и слабость для тебя... но мне плевать на оное. Мне плевать на многое.
   Пока Асгардец говорил, он медленно приближался к богине, восседающей в довольно бесхитростной позе на своем ложе, и остановился в полуметре от воительницы. После чего Донар замолчал, и плавно опустился на одно колено, оказавшись лицом вровень с Энджелой. Ему солько всего нужно было ей сказать. Но как - этого он не знал. Этому богов увы, не обучали. А учитывая тот факт, что в учёбе Одинсон и так пас задних, можно представить его замешательство.
- Не плевать мне на тебя лишь, о сестра.
   Громовержец, казалось, страдает настолько сильным фатализмом и желанием побыстрей быть покалеченным или вовсе убитым, что это могло бы заставить глаза истекать кровью, если бы кто наблюдал за этим действом со стороны. Однако ему было всё равно. Посему он бережно, и даже нежно взял левую кисть воительницы обеими руками, мягко обернув пальцами ее тоненькую ладонь, казавшуюся крохотной в огромной, словно высеченной из уру лапище Одинсона, и посмотрел в ее серебристые глаза. Глаза, которым, согласно преданиям, нельзя было верить. Которые лгали больше, чем любые другие, ибо в них ты не видел отражения себя, и свет или тьма таких глаз затягивали тебя с головой, увлекая в  омуты лжи да водовороты обмана, что пожирали тебя без остатка. Однако и на это богу было плевать. Она была его сестрой. Его любимой сестрой. Чуть ли не единственной. Посему в ее глазах, столь схожих порой с чистым светом сверхновой звезды, он видел все. Свои пороки, слабости, себя настоящего, даже если сама Энджела не могла узреть это, или не желала. Он видел в этом мифриле целое мирозданье, с его неприкрытой правдой, путсь порой и жестокой, но зато такой чистой да искренной. Таких глаз он не видел больше нигде. Там, где другие видели лишь скрытность и ложь, Тор видел больше истины, чем в глазах любого другого живого существа в мироздании. И сейчас он видел там, обиду, боль, растерянность, замкнутость да злость на того, кто заставил ее испытывать все эти чувства.
- Я не уйду, Альдриф. Могу я покидать тебя, могу не быть рядом с тобою из-за долга своего, о моя сестра, но я никогда от тебя не уйду. Тебе и впрямь проще будет убить меня али до смерти пытать, но мненье моё будет неизменным. Я не смогу тебя одну оставить, даже коль бы захотел. Я не желаю, дабы одной была ты в этом новом мире для тебя. И... не ведаю я, ведомо ль в Хевене прощенье, однако же надеюсь, что подруги твои объяснили тебе принцип оного, да суть явленья-то сего. Посему - прости меня, сестрица. Не должен был тебя я оставлять. Тогда казалось мне, что сие есть выход лучший. Однако достаточно было мне взглянуть сейчас в глаза твои, дабы понять, что я ошибся. Да, Альдриф Одинсдоттир, признаю я, что ошибся. Признаю, что был неправ в своих сужденьях. И понимаю, что сделанного не воротишь. И готов нести ответственность да последствия сего принять я, Альдриф, но найди в себе желанье ты хотя бы молвить сие мне. Ода кровь, хоть что-то молви ты, Охотница...
   Голос Громовержца становился всё более тихим, в нём чувствовалась усталость, усталость, которую дано понять лишь небожителям, и еще покаяние. Вещь, столь несвойственная для Асов и особенно - Донара. Однако если он и мог позволить себе быть самим собой перед кем-либо, так это перед Энджелой. Он знал, что она не будет судить его через призму эпох, пережитых рядом с ним, как остальные Асы, Не будет судить его, как героя Мидгарда. Он знал, что она будет судить и воспринимать его как мужчину. Пусь врага ее бывшего народа, пусть обросшего общими стереотипами, но все же в первую очередь - как мужчину. Ведь она была лишена клишейных взглядов, устоявшихся стереотипов взора на вещи и прочих атрибутик характерного взгляда древних богов на мироздание. Она была словно чистый лист бумаги. И как бы не пленила девственная чистота этого листа, все же нетронутые края бумаги резали сильнее любой рукописи. И в этом была истина, которую не дано постичь никаким другим образом. Ибо она происходила из боли, искренности да простоты. Трёх самых простых, и самых сильных вещей в мироздании. Самых первинных, ибо их не надо добиваться, их нельзя заслужить - они уже есть в каждом из живущих. Однако лишь избранные могут это понять, и дать понять другим. Дать возможность посмотреть на себя без какой-либо шелухи. И пережить это.
   Склонив голову, Таранис прислонил ладонь Энджелы к своей щеке, и совсем тихо добавил:
- Просто поговори со мной, сестра. Я не желаю, дабы то, что было между нами, было перечёркнуто глупостью моей и убило все хорошее, что начало лишь зарождаться.

+1

5

Глаза женщины влажно блестели на уголках, что можно было без труда заметить, когда она смотрела на Тора тем прямым, строгим взором, который так хорошо знала Сэра. Всегда идеально собранная, всегда готовая с места броситься в бой и не жалеть себя, Альдриф казалась если не мёртвой, то бесчувственной - уж наверняка, и только крайне внимательный наблюдатель мог увидеть, как порой устало она выглядит, оставаясь сама с собой, и как меняется её взгляд при виде собственного отражения в зеркале. Сама себя загнав в ловушку, в стеклянный лабиринт долга и великой силы, Энджела будто бы утратила право на беды, которые томили её душу; и так тысячелетия сменялись одно за другим, а рыжеволосая Охотница так и оставалась за гранью эмоций, просто не давая себе думать о них.
И вот теперь плотина давала трещину, неосторожно задетая молотом, и асинья мучилась прежде всего сама собою. Каждое слово, произнесённое братом, задевало в ней что-то, что и так держалось на одном лишь честном слове.
- Не в том ведь дело, что ты ушёл, Тор. Не только в том. Всем нам иногда приходится уходить, всем нам приходится жертвовать минутами близости в силу долга. Я порой оставляла Сэру, когда мы жили с нею в Хевене, а Гамора оставляла нашу команду... - Старательно подбирая слова, объяснила женщина, глядя куда-то в никуда. - Так бывает, так нужно; я видела, что значит для тебя долг, и не мне винить тебя в том, что он столь важен для тебя, у всех у нас есть право выполнять обещанное, и оно важно нам; я понимаю это, ведь я спускалась в Хельхейм, дабы только сдержать своё слово. Но ты даже ничего не сказал мне, даже не захотел говорить, даже на миг задуматься не захотел; ты только и говорил, что про место бога, про то, сколько я всего смогла бы для пантеона вашего, и всё - как будто ничего более тебя не тревожит, как будто ничто другое не имеет веса. Словно бы самое тебе важное - это хоть как, хоть силой, хоть хитростью, но затащить меня в твой чёртов Асгард. Словно всё остальное - только... Только инструмент, только ступенька, которую нужно перешагнуть. Не смог заставить молотом - заставишь поцелуями. Но я ведь... Не только функция, не только охота, хоть и умею это лучше всего, понимаешь; я не хочу знать, что и тебе нужна только потому, что умею убивать чудовищ и видеть след. Столько лет меня терпел Десятый Мир, чтобы пользоваться мной, и что теперь - вместо него будет Асгард? Я опять должна доказывать право на своё место тем, кто пользуется таковым просто от рождения? Я не стану больше - с меня довольно.

Вновь молчание. Длинные пальцы рыжей мяли постель, точно когти встревоженной кошки.
- Конечно, я виновна пред тобою. Я... Я не должна была, не должна была там, тогда... Так поступать. Меня так тянуло к тебе, а я даже не подумала сопротивляться - никогда не знала о том, что к мужчине тоже можно испытывать... Что-то... Влечение? Жажду? Желание? Не знаю. Я никогда не ощущала ничего подобного, даже к Сэре меня не так влекло, мне лишь было с ней уютно, тепло; мы чувствовали друг друга. - Альдриф надолго замолчала, разглядывая край своего пледа: взгляд упорно цеплялся за одну чуть распустившуюся нитку, выбившуюся из шва, и, когда женщина заговорила вновь, голос её был совсем тихим. - Я не могу требовать от тебя понять то, что... Что я сейчас чувствую: у тебя ведь наверняка было много женщин за твою жизнь, одной больше, одной меньше - не велика память.
Всматриваясь в аса, точно в открытую книгу, Энджела пыталась будто бы найти в нём какой-то ответ на важный, крайне важный для себя вопрос, но тот никак не отыскивался, ускользая от сетей её разума. Да, пожалуй, она не понимала сейчас Донара, не понимала и себя; и если свои чувства дочь Одина могла хотя бы как-то осознать, увидев, откуда они росли, то что влекло к ней брата, она осмыслить не могла.
- Зачем ты теперь снова пришёл, бог грома? - Спросила Охотница, словно отчаявшись узнать этот ответ сама. - Вот ты выжал из меня всё, что хотел, ты просто не оставил мне выбора там; но зачем теперь ты ко мне снова пришёл? Насладиться триумфом, увидеть, как забрал у меня даже саму себя? Убедиться, что я всё же дойду до Асгарда? Я не хочу в Асгард, я не хочу быть богиней, да и ангелом тоже уже не хочу; ничего не хочу и ничего мне не нужно.
Горячие пальцы Энджелы скользнули по щеке мужчины, касаясь кожи, запоминая черты его лица: резкого, жёсткого и строгого, чеканного лика древнего идола, вышедшего из-под великанского резца. В Бескрылой уже не было даже гнева, ушла злость, водой дождя впитавшись в землю, и осталась только тоска, чей привкус был ей привычен: как бы не старалась рыжеволосая его заполнить, как бы не пыталась найти своё место под тысячей чужих солнц, она оставалась всегда одинокой и в конце концов просто свыклась с тем, что ничего больше ей не дано. В этом, пожалуй, и крылась истинная причина её бессилия сейчас - открывшись Одинсону так, как никогда и никому она не могла довериться прежде, асинья словно бы надеялась, что получит такой же ответ, что извечная пустота в её душе наконец-то заполнится, но вместо того бездна стала лишь глубже.

Сильно подавшись вперёд, - плед от плавного её движения упал вниз, соскользнул с полной груди, обнажая гибкое поджарое тело, но воительница словно не заметила этого, - Аль вдруг обхватила брата за шею обеими руками и уткнулась лбом в его плечо, закрыв глаза. Она и сама не понимала, что ей делать, куда бежать, кого казнить и кого миловать; одновременно сильно ей хотелось и выгнать Тора прочь, чтобы не видеть его больше, не слышать, не сталкиваться взором с голубыми, точно отблески молний, его глазами, и накрепко обнять, прижаться к асу, спрятаться от всего мира в его руках, что были похожи на огромные узловатые корни деревьев, когда оплетали её стан. В глубине души Охотница понимала, что невозможно требовать от брата того, чтобы он смог заглянуть в её душу, ибо этого не могла сделать даже она сама, но боль внутри казалась слишком сильной.
И ей так отчаянно хотелось поверить тому, что на самом деле громовержец пришёл не ради долга, не ради своего дома; но - ради неё самой.

+1

6

Ас выслушал сестру, не перебивая, и неотрывно смотря в ее серебристые глаза, некогда горевшие светом сверхновой звезды, но сейчас напоминающие белесый туман, в недрах которого едва-едва виден свет угасающей свечи. Вот, оказывается, что она о нём думала? Вот за что она приняла его поведение? Конечно, это было логичным выводом, правильным с точки зрения расмотрения фактов и прочих вещей, которыми себя рьяно убеждает любая женщина. Вот только на самом деле все было совсем иначе.
   Когда Альдриф уткнулась ему в плечо, прижавшись к его грубому телу своим нежным, но столь гибким, стройным да сильным станом, Одинсон сначала удивился - не такой реакции он ждал от Охотницы. Но после, сам того не замечая, нежно обнял ее в ответ, будто бы укрывая руками ее от всех невзгод, что тезалии ее помыслы и душу. Нежно поглаживая Энджелу по ее копне волос цвета багряного рассвета, Одинсон тихо вздохнул, и немного наклонился к ушку богини:
- Помыслы твои обо мне логичны. Но неправильны, сестрица. Все совсем не так.
   Бережно взяв Альдриф на руки, Донар невольно вновь прошёлся взглядом по ее стану, представшему перед ним в полной своей красоте... и аж забыл, о чем хотел говорить. Он видел много прекрасных богинь. Нет, правда много. И многих он... знал. Однако гены сестрицы давали о себе знать. Красота матери, умноженная на величие отца... и перед вами будет красота битвы, которую если увидишь, никогда не забудешь. Каждый дюйм ее тела был идеален, будто бы высечен из самого серда битвы, начатой во имя любви к чему-либо. Красота, любовь и желание защитить детей да беспомощных от Фрейи смешивались со стремлением к победе в битвах, возвышением над природой и непостижимой мистичностью от Одина, и это всё рождало нечто столь прекрасное, сколь и непостижимое практически для каждого. И вот он, воин, кузнец, тот, кто создан скорее для разрушений, держит это уникальное, столь хрупкое и беззащитное создание своими руками, которые могут случайно раздавить это волшебное видение. Но почему-то видение не исчезает, не ускользает, а продолжает смирно лежать. Почему она так к нему относится? Ведь всего лишь недавеча она его вообще убить желала. Неужто и впрямь онаначала ему доверять?
- Мои стремленья пробудить в тебе богиню приняла ты за долг пред Асов Градом, Альдриф. Но оное не так. Веришь ли... было когда-то время, когда я и сам не хотел быть Богом Грома. Когда я не желал быть богом Асгарда совсем, и богом в целом. Был я молод, глуп да неопытен весьма, и не понимал - от крови своей не убежишь. Хотя... чем молвить, лучше тебе я покажу.
   И резко встав на ноги, Донар прижал одной рукой сестру к своему торсу, другой призвал молот, и бешено раскрутив оный до размытого круга в мгновение ока, открыл перед ними воронку, утягивающую обоих не только сквозь пространство, но и сквозь время.

   Тор не знал, пробиралась ли Альдриф сквозь время... так. Не естественным путём взросления и жизни. Посему ощущения могли быть пренеприятнейшие. Могло вывернуть наизнанку - буквально, какие-то события, показанные в омуте калейдоскопов видений, картинок и звуков, могли утянуть сестру, ведомую жаждой знаний и любопытства, и он бы ее искал очень долго, да и не факт, что нашёл бы. Крепко держа Энджелу за запястье - очень крепко - Асгардец и сам порой едва сдерживался, тобы не "выпрыгнуть" раньше. Ведь сколько бы он смог изменить! Сколько бы вещей сделал правильно! От скольких бед и невзгод уберёг бы своих друзей, любимых, сородичей... но цена и ее осознание все же останавливали Громовержца. Хель раздери, если бы не сестра, чёрта с два он вообще бы это дело начал. Ибо несмотря на редкие порывы, на лице Донара было явно видно искреннее, ненавистное отвращение к текущему процессу. Путешествие во времени всегда было одной из вещей, которые Таранис ненавидел всем сердцем. Но сейчас у него не было выхода. Он должен был объяснить ей. Должен был показать. И вот наконец бог увидел желаемое, и только-только, казалось бы, их почти затянуло в своеобразную дымку среди туннеля - или пустоты? - безвременья, как он поднял Мьёлльнир, и выставил оный перед собой, будто бы преграждая путь. Но не богам, а тому, что было перед ними.
- Не стоит приходить в то время, дабы увидеть да понять. Можно и просто... наблюдать, сестра. Смотри же, Альдриф Одинсдоттир. Смотри, любимая сестрица, и учись на моих ошибках. Смотри, и пойми ты наконец, отчего я так желал, дабы себя ты как богиню осознала.
   И вот Охотница Хевена могла увидеть картины столь седого прошлого, то само время тогда было еще молодым, если не юным. Она видела светловолосого мальчонку, который боялся даже смотреть на своего еще светловолосого отца, еще с двумя глазами. Видела, как его приковывали к трону правителя насильно, дабы во время пиршеств, тингов и заседаний тот не сбегал, не желая брать участия в текущем. Перед Альдриф были также и ссоры мальчика с отцом на почве того, что тот не желает быть тем, кем ему предписано. Что он вообще жить с семьёй не желает. Что желает найти свой путь, и не быть частью пантеона. И наконец отец, вконец натерпевшись его пререканий и понимая, что наказания его не переубедят - ни порка кованными шипастыми розгами, ни колдовские ломки, ни многодневные морали не могли сломить желание мальчугана - отпустил его на все четыре стороны, сказав тому не возвращаться, если он не пожелает быть тем, кем должен под страхом смерти. А дальше "зеркало" взбурлило.
   Время в дымке летело, словно стрела: секунды были днями, неделями, месяцами, годами даже, но все было столь ясно, отчётливо и понятно, что оставалось лишь удивляться парадоксу восприятия в этом месте. Мальчик взрослел, становился юношей, возмужал даже... но никак не мог найти себе места. День за днём он попросту терял себя. Убивал своим бездействием и своевольностью. И когда наконец он, истощавший, ослабленный, измученный едва ли не приполз обратно в золотой город, отец его не ругал. Не орал даже. Ибо понял - сын усвоил урок единственным доступным для него способом. Он может не быть частью пантеона. Может не быть частью Асгарда. Но если он не будет богом - он умрёт.
   И здесь произошло нечто, что было совершенно не по плану. Измученный парень в зеркале вдруг обернулся, и посмотрел прямо на Альдриф. Прямиком в ее серебристые глаза. И улыбнулся, будто бы и впрямь видел ее... что было невозможным, ибо в том времени не было даже ноги ни Тора, ни Энджелы. Однако сомнений не было - он их почувствовал.  Стоило ли говорить, как он посмотрел на Тараниса? И знал ли Громовержец, что так будет? было ли это временной петлёй, стало ли только что оно таковой, должно было ли так быть илди это случайность, которая могла уничтожить будущее? Никто не мог знать. Покуда отец, сидящий на троне, не сделал небольшой, едва заметный жест рукой, и дымка, бывшая своеобразным зеркалом, не расплылась, став вскоре обычным туманом. Вполне возможно, что Гримнир всё это время знал о Альдриф, но молчал. Или же это было лишь совпадением. Или же это все только показалось. Но так или иначе, спрашиать у отца правду Вингнир не собирался. Все вернулось на круги своя, и боги вновь оказались в калейдосткопическом омуте временных параллелей, линий времени да вариантов будущего с прошлым.
- Пора нам возвращаться, Альдриф. Здесь даже мне нельзя долго находиться.
   И как только Донар дёрнул молотом в своей руке, их обоих начало уносить обратно по своеобразному тоннелю, но с куда большей скоростью, нежели раньше. И на этот раз Асгардец лишь на миг отвернулся в сторону, в далёкую дымку, показывающую гору Рашмор с изображением бородатого бога в крылатом шлеме, исполином возвышающимся над четырьмя президентами. Та линия времени, которую он, казалось бы, уничтожил. Что же. Как видно, не до конца. Но эту загадку Асу предстояло решить позже. Еще несколько секунд - и вот они уже вновь были в комнате Охотницы. Которую, кстати, основательно засыпало снегом из все еще открытого окна.
   Наконец отпустив сестру, Таранис несколько смущённо подошёл к окну, и закрыл его, сапогом отгребая налетевший снег в углы комнаты. После чего повернулся к Альдриф, и тихо добавил:
- Не ради Асгарда желал я, дабы стала ты богиней в разуме своём, о моя сестра. И не для себя. Но лишь из-за того, что выхода другого у нас нету. Как только в мир внешний из Хевена попала ты, начал законам его подчиняться сразу да невольно. Мы не выбирали, кем родиться нам. И раз уж родились богами мы, о Альдриф - мы должны быть ими. Причислять себя к какому-то пантеону али нет - то дело другое уж. Можно в нескольких быть, как я, например аль мать моя, али ни в одном не быть - без разницы. Однако коль не осознавать себя как бога - ты умрёшь. Умрёшь мучительно, болезненно и долго длиться будет агония последняя. Я ни за что тебе не желал и не желаю участи такой. Ни за что не захочу я зреть, как любимая сестра моя будет чахнуть да увядать, исссохшая подобно листу над огнём всепоглощающим, опосля чего сгорит. Вот почему я так желал объяснить тебе, что ты должна богиней стать. Только из-за того, Альдриф, что переживал сильно весьма. И всегда буду переживать. Ты слишком дорога мне, о сестрица. И я не могу потерять тебя, едва обрёв.
   Подойдя к Богине Охоты, Донар сел на кровать, и обняв ее за талию, уткнулся лбом в ее стройный животик, закрыв глаза. Его пальцы плавно скользили по ее спинке, дихание было прерывистым, слегка надломленным даже... однако он не жалел ни о чем, что только что сделал. Несмотря на все последствия. Он ни для кого такое не делал. Никогда. Но она - она была его сестрой. И, пожалуй, даже больше, чем сестрой.
- Пожалуйста, сестрица - пойми меня ты правильно. Отринь помыслы свои о корысти моей. Ведь все, что делал я - то было не ради Асгарда. Не ради отца. Не ради меня. Но лишь ради тебя.

Отредактировано Thor Odinson (30.06.2016 05:22)

+1

7

Никогда прежде Энджи не проникала сквозь ткань времён, точно пущенная из лука стрела, падая в разверзнувшиеся воды неумолимой реки, и не то, чтобы опыт этот слишком сильно ей понравился - а потому и руку брата, крепко держащую её рядом, рыжеволосая не пыталась сбросить прочь, наоборот, несколько опасливо прильнув к его торсу и стараясь не отдаляться. Несколько усталое лицо её, холодное, замершее, по-прежнему не выражало никаких эмоций, но вот глаза выдавали и то, с каким вниманием Альдриф смотрела на чужие воспоминания, - или другую линию настоящего? - и то, что она чувствовала, видя то давнее прошлое. Быть может, на самом деле, она лучше других, лучше Одина самого, понимала томящееся сердце брата тогда, ибо и сама не чувствовала ни жажды быть богиней, ни стремления остаться в мире, которому, как она сама искренне верила, была не нужна...
И, наверное, женщина на порыве собственной души сделала бы шаг вперёд, оказавшись там, за границей собственного настоящего, если бы не Тор, продолжавший крепко сжимать её тонкое запястье. Взгляд старого Игга, колючий, всезнающий, скользнул по зеркалу пространства, а затем как-то вдруг - всё исчезло. И закруживший было вдруг вновь калейдоскоп раскололся на части, выпустив наружу реальный мир.
Оперевшись об изголовье кровати, женщина наблюдала за Донаром несколько растерянно, словно пыталась совместить ощущение от прыжка во времени и свою спальню со спартанской обстановкой; получалось, надо признать, пока как-то не очень. Может быть, поэтому где-то очень глубоко в душе она обрадовалась тому, что Таранис привлёк её к себе: в его хватке, что насмехалась над хвалёной крепостью уру, захочешь упасть - не упадёшь, так что по крайней мере, за это можно было не беспокоиться. Предательски чудивший разум в конце концов смирился, и ноги, свыкшиеся с фактом пола под собою, как-то перестали дрожать.

- Полно тебе, Тор. Предо мною тебе не к лицу голову склонять, - попыталась было воспротивиться воительница, но кто бы её слушал.
Сгребя сестру в охапку, громовержец уткнулся в её стан лицом, щекоча кожу светлой бородой, и асинье только и осталось, что вздохнуть. Бороться с Одинсоном было бесполезно и нередко опасно - как минимум, для собственной самооценки. Да и не то, чтобы медвежьи его объятия были неприятны, если говорить совсем уж откровенно.
Из всех одеяний имевшая сейчас лишь огненные волосы, вьющиеся крупными локонами и ниспадавшие до самых бедёр, какая-то по-своему трогательная в изящной наготе, Альдриф смотрела на брата и молчала, словно глубоко задумавшись о том, что увидела. Огромный, что даже сидя ей, могущей посрамить статью своей не одного мужчину, не слишком-то уступающий в росте, могучий, высеченный из плоти самой земли словно, по-особенному, удивительно красивый, как ярка красота природы дикой и бушующей стихии, Тор казался усталым и - в это поверить было сложно - виноватым. Женщина, которую ас прижимал к себе, сейчас казалась хрупкой и нежной, фарфоровой в своей бледности; еле слышно вздохнув, Энджела положила руки на плечи бога и крепко обняла его, склонившись чуть ниже и поцеловав волосы цвета золотой пшеницы.
В касаниях её, в мягких, чутких ладонях, что гладили и ласкали сильное тело мужчины, чувствовалась странная, несвойственная, казалось бы, жестокой и суровой воительнице мягкость; сейчас дочь Одина не была ни охотницей, равной которой не найти во всём мироздании, не была солдатом, привычным к убийству и крови, не была, пожалуй, она громовержцу и сестрой - но женщиной, быть может, именно в этом его жесте, в попытке объясниться, более близкой ему, чем те, с которыми бог когда-то делил ночи и ложе своё. И, может быть, ближе всех на свете был он и самой богине, что много тысячелетий жила неприкаянной, имея дом, что не был домом, и семью, что не была семьёй.
Точно дикого зверя, осторожно и вместе с тем ласково, Аль гладила брата, нежно согревая его кожу ладонями, и время, казалось, замерло вокруг, притихнув и не смея мешать детям Всеотца, что за тысячи лет нашли в себе наконец достаточно сил для того, чтобы поговорить. Поднявшаяся было волна горечи в сердце женщины схлынула, обнажив остов её души; но, что странно, не было сейчас в асинье опаски открыться тому, кто раньше был так ненавидим ею. Быть может, когда-то давно она и любила Хевен, как дочь любит отчий дом, но давно уж не строила иллюзий по поводу истинности тех рассказов, которыми полнилось её детство.
Ещё один слабый вздох. Донар столь крепко сжимал стан сестры своими руками, что она не вырвалась бы даже коль захотела - но рыжая и не стремилась. Тепло и мощь чужого тела успокаивали, дарили чувство защищённости - в первую очередь от самой себя.

Мягко подавшись вперёд и опустившись на колени бога, медноволосая охотница, чьи глаза казались сейчас провалами в свет самых далёких звёзд, коснулась его лица обеими ладонями, осторожно убрала прочь золотые волосы, пахнувшие вином и пеплом, и почти силой заставила брата поднять голову, чтобы взоры их встретились. Звук его дыхания, прерывистый, хриплый, беспокоил воительницу - и это было странное чувство, ибо оно было сродни той заботе, которую она считала вовсе несуществующей в своём сердце. На мгновение тёплые губы Бескрылой оказались невыносимо близко к брату, и она поцеловала его - едва уловимым, кротким жестом, согревающим в своей открытости, вспышкой солнечного света в белёсой радужке глаз.
Наверное, это было самое трепетное чувство, на которое Энджела вообще была способна. Оно кололось в груди, царапалось птичьими когтями, изнутри билось о рёбра, всё силясь вырваться наружу - чувство благодарности.
Конечно, дураком Одинсон быть не перестал (он, в прочем, этого никогда и не отрицал).
Упрямым, самоуверенным идиотом он быть тоже не перестал, что явно вытекало из первого пункта.
Даже бревном - и то не перестал.
Но в понурой его позе, что лучше всяких слов рассказывала о его истинных чувствах, виднелась та искренность, которая не смогла оставить Энджелу равнодушной. Озлобленная на весь мир только за сам факт его существования, асинья впервые, быть может, за столь долгий срок своей жизни получила возможность почувствовать себя для кого-то важной не за то, что была сильнее, крепче или опытнее, а только за то, что была собой. За броней из закалённой стали сердце крылось всё ещё живое, настоящее.
Дочь Одина склонилась к уху мужчины.
- Я верю тебе. Спасибо. - Вновь повисло молчание, не столько гнетущее, сколько словно бы задумчивое; мягкий, бархатистый голос Альдриф был настолько тих, что он казался скорее шёпотом. - Не держи на меня зла, бог грома, что с тобой я была резка.

+1

8

Сложно было сказать, какой реакции ожидал от сестры Громовержец. Но явно не этой. И все же, нельзя было сказать, что такой вариант развития событий бог считал... негативным.
   Как только ее нежные, тонкие, гибкие пальцы коснулись его лица, бережно подняли, будто самое ценное, что было у нее, и как только ее пухлые, столь сладкие да желанные уста коснулись его губ - бог вновь потерял голову. Всем своим естеством он желал утонуть в этом манящем поцелуе, позабыв о всех невзгодах, желая продлить этот миг как можно дольше, желая наслаждаться пьянящим, дурманящим вкусом ее губ, ароматом ее знайного, гибкого, соблазнительного тела целую вечность....
   Однако вскоре Энджела разорвала поцелуй, тем самым возвращая Одинсона в цепкие, неумолимые лапы реальности.
   Вновь обняв сестрицу, и так и не встав с колена, Донар лишь тихо прошептал:
- Спасибо тебе, Альдриф. Даже и не ведаешь ты, сколь много слова сии значат для меня.
   Наконец поднявшись на ноги, Донар мягко, не будучи в силах воздержаться, провёл кончиуками пальцев вдоль стана сестры, пока не коснулся ее плеч, и посмотрел в ее серебристые глаза. Кого он сейчас видел перед собой? Богиню? Несомненно. Женщину, чья красота имела право претендовать на абсолют в мироздании? Очень даже может быть, при такой-то генетике да наследственности. И не будем забывать о первозданной красоте охотницы да воительницы, а Энджела была олицетворением этих двух начал. Сестру? Да, он видел перед собой свою младшую сестру. Но более того - Тор видел сейчас и женщину, которую он желал. Желал видеть подле себя. Желал ощущать. Слышать. Прикасаться к ней. Целовать. Познавать ее снова и снова. наслаждаться каждым ее вздохом. Каждым биением сердца. Каждым взмахом ее меча или секиры. Быть с ней рядом, несмотря ни на что.
   Однако он понимал, что не заслуживает этого. Только не пока он... такой.
   Только не пока он недостоин.
   В отличии от многих других женщин, даже таких, как Бруннхильда или Сиф, если он желает хотя бы еще раз так на нее посмотреть, он должен быть достоин этого. Он должен вновь вернуть свое былое величие. Стать тем, кого его сестра заслуживает.
   И конечно, он не мог ей сказать это словами. Хотя, если бы Охотница взглянула в его ярко-голубые глаза, то смогла бы понять все безо всяких слов.
   Посему Вингнир, собрав все свои силы, и опризвав свою силу воли, все же отпустил Альдриф, и отвёл взгляд от ее серебристых глаз. Глаз, в сиянии которых, точно в свете сверхновой звезды средь бескрайних, манящих просторов Гиннунгагапа, хотелось утонуть.
- Коли и пред кем я добровольно колено склоню, окромя отца и матерей своих, о Альдриф - так это пред тобой. Пред матерью-Охотницей. Пред самою прекрасной девой, которую я видел за свою жизнь, слишком длинную, сестра.
   Отступив от богини на несколько шагов, Таранис плавным да небрежным движением призвал к себе молот, который вроде бы и как принадлежал ему, и все же казался... чужим. Подделкой. Жалкой и вынужденной заменой. Те, кто по-настоящему знали Одинсона, явно видели это. Взять хотя бы Геракла. Сын Олимпа держал Мьёлльнир - настоящий Мьёлльнир - в руках, и запросто смог бы отличить оригинал от подделки, даже несмотря на разительную разницу в форме. Пусть все свойства молота были сохранены, но ощущение замены, попахивающей дешёвой копией, не покидало Донара все время. И это не могло не отображаться на его душе. В его взгляде, помыслах, и даже действиях. Он вроде бы и был достойным... но в то же время он продолжал быть низменным варваром, берсеркером, не ценящим жизнь и потерявшим человечность. Пред Асом был долгий путь к обретению себя прежнего. И ему предстояло многое потерять, ради обретения желаемого.
   Да только теперь, когда он еще раз мельком взглянул на Энджелу, он понял - сейчас он должен стать лучше не только ради себя. Он должен стать лучше ради нее самой.
- ... Ибо такая сестра не заслуживает такого брата. Ни за что.
   Сам того не заметив, последние мысли Громовержец произнёс вслух. Едва слышно, почти что даже не шевеля губами. Однако вполне вероятно, что Альдриф могла услышать, и таки услышала его. Но вряд ли бог заметил это.
- Где бы ни был я, где бы ты ни находилась, о сестрица, неважно - другая галактика, измеренье, али даже время другое. Только позови меня - криком, шёпотом аль мыслью даже. И явлюсь немедля я. Это могу тебе я обещать.
   Затем Донар резко вновь подошел к богине, и заключив ее в крепкие, страстные, жгучие объятия, поневоле охватив ее гибкий, знойный, соблазнительный стан маленькими искорками молний, едва коснулся губами уголка ее пухлых, алых уст. Всего лишь миг, всего лишь едва уловимое скольжение, которое поцелуем даже нельзя было назвать. Но этим Таранис пытался сказать все то, для чего у него не было слов ни на одном из всех известных ему языков.
- Теперь идти я должен, Энджи. Есть слишком много дел, которые я должен совершить. Однако молви слово лишь - да хоть моргни ресницами своими - и я останусь. Брошу все, отложу задания любые да задачи. И останусь здесь пока что.
   И с этими словами Громовержец застыл у окна коматы сестры, позволяя зимнему ветру хаотично раскидывать его золотистую гриву. Он ждал ее ответа. Хоть какого-либо знака. И это можно было назвать слабостью. Ведь чуть ли не впервые в жизни Тор делал что-то не так, как он решил. Не потому, что так было нужно, или не потому, что он так решил.
   Лишь потому, что в один из немногих, крайне редких случаев своей непомерно длинной жизни, он пошёл на поводу у своего сердца да желаний, а не долга. Пусть и понимал, что это - неправильный выбор.
- Так каков ответ твой будет, Альдриф?

+1

9

Энджела отступила. Едва заметно, на крошечный шаг, на пару дюймов, но - отступила, словно её зло толкнули прочь. Только протянувшаяся было между богами красная ниточка привязанности лопнула с оглушительным звоном, который, казалось, можно было услышать даже в реальном мире, и красивое, вырезанное из белого платана лицо богини застыло вновь. Подняв со спинки стула кровавое платье, длинное, мешковатое, рыжеволосая натянула через голову, застегнула пару пуговиц на груди и начала застилать кровать, убирая словно сами следы своего присутствия в этой комнате. Все дома, где когда-то жила Охотница, были безлики, слепы, ибо она отказывалась хранить в них отпечаток собственной натуры, и спальня эта не стала исключением. Тянувший по полу холодный ветер, что врывался в окно, казался удивительно уместным здесь - ледяная пустыня, на которую кто-то смеха ради набросил морок в виде домашней обстановки, но на самом деле там всё так же лежат сугробы и царит вечный лёд, сковавший время само.
Закончив, богиня осторожно опустила подушку у изголовья, походила по комнате с грациозной бесшумностью кошки, поправила стул, который, как ей показалось, стоял не ровно, вытащила из стены свой топор, приказав ему убрать лезвие, убрала рукоятку в шкаф, аккуратно положив её к ножнам меча и поясу. Казалось, что Тора, по-прежнему стоявшему неподалёку от неё, Бескрылая просто перестала замечать, словно бы на самом деле он был не живым, а тенью на стене или её собственными воспоминаниями, некстати проснувшимися в недобрый полуденный час, когда призракам, казалось бы, уж время уходить.
Гнев давно иссяк, словно ручей пересыхает в жаркое лето; в глубине души воспитанница Хевена, что пережила уже слишком много, понимала, что именно так и будет, а потому не находила в себе силы вспыхнуть. Да и что с того толку было? Ни крик, ни удар не исправят того, что лежит внутри, а потому - незачем ждать или говорить. Может быть, асу было вовсе лучше не приходить сегодня, ибо тогда она бы просто забыла всё, что было на Знамогде, вытеснила из памяти и после смеялась бы над самой собой; а что было делать теперь, когда душа уже была вывернута наизнанку - Аль не знала. Воительница вообще никогда не понимала, чем можно исцелить душу, а потому и скрепляла осколки железной волей, тем единственным, что было у неё в полном достатке. "Не верь Асгарду. Не верь его детям, ибо каждый из них лжёт, хоть речи их всегда бывают сладки," - так её учили, и не так уж наставники те были не правы, хоть и сами мало в чём были лучше своих заклятых врагов.
Без дома, без племени, без семьи. Пожалуй, всю жизнь она хотела слишком многого - того, что никто не мог дать. Не потому, что не хотел - но попросту не мог. Энджи отчаянно искала чувства исключительности, осознания того, что для кого-то она стоит достаточно много для того, чтобы никогда не сомневаться в том, выбирать её или весь остальной мир, чтобы не спрашивать, остаться или нет, чтобы не избегать встреч. Ну и к чёрту! Прожила одна столько тысячелетий - проживёт и дальше.
Рыжеволосая сглотнула. На душе вновь было тошно и пасмурно, точно в дождливый день. И с чего она решила, что сейчас всё - взаправду?
Сев на кровать, воительница натянула на себя высокие сапоги, застегнула тяжёлые пряжки, затем повесила на плечо сумку, до этого стоявшую при изножье кровати, выпрямилась, холодная, решительная, прямая, точно копейное древко, и стремительно подошла к двери из опочивальни своей, надавила рукой на ручку.

В проёме богиня остановилась на какое-то мгновение, положила тонкую ладонь на дверной косяк, сжав сильными пальцами хрупкое дерево - по высохшей планке побежали тонкие трещины. Несмотря на то, что стояла женщина в пол-оборота к Донару, смотреть на него она всё так же не пыталась: белёсые льдистые глаза мертвенными провалами взирали куда-то невыносимо далеко, в разверзнувшиеся бездны великой тьмы, что тянула к асинье свои великанские крыла, укутывая, укрывая гибкое тело, точно мать баюкала непутёвую дочь.
- Хочешь слышать мой ответ? Ну так что же, вот он: иди, Тор Одинсон, ступай свободным на все четыре стороны. Ни у кого и ничего я не просила и никогда не опущусь до этого впредь, особенно у тебя, сын пустоты. Если ты не знаешь, что выбрать, никогда не выбирай меня - мне это не нужно, и никогда не оставайся со мной рядом, если чувствуешь сомнения - это мне не нужно тоже. В следующий раз подумай трижды перед тем, как искать меня. - Голос Альдриф звучал глухо, но сильно и невероятно спокойно, и в словах чувствовалась привычная её бессердечность, за которой можно было легко спрятаться даже от самой себя. - Здесь не будут рады тебя видеть. В твоих глазах я не заслужила безусловного права быть первее иных всех - что же, я понимаю, это было не единожды, ведь я не доказала тебе, что достойна оного; но доказывать ничего больше я не буду, ибо с меня довольно. И потому - уходи. Видит Небо, я сейчас почти доверилась тебе, но больше такой глупости я не сделаю. Ступай по своему пути с чистой душою, и да будет он светел - тебя ждут там.
И она вышла прочь, взметнув копну огненных волос, что вились за нею следом, точно пылающий стяг. Спустя несколько мгновений силуэт её пожрала яростная вспышка от заговорённого камушка, и в квартире воцарилась звенящая пустота.

+1


Вы здесь » Marvel: All-New » Неучитываемые эпизоды » [01.01.2016] Silentium videtur confessio


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC