Comics | Earth-616 | 18+
Up
Down

Marvel: All-New

Объявление

* — Мы в VK и Телеграме [для важных оповещений].
* — Доступы для тех, кто не видит кнопок автовхода:
Пиар-агент: Mass Media, пароль: 12345;
Читатель: Watcher, пароль: 67890.
Навигация по форуму

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marvel: All-New » Завершенные эпизоды » [24.05.2016] In the end


[24.05.2016] In the end

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

I tried so hard and got so far
But in the end it doesn't even matter
I had to fall to lose it all
But in the end it doesn't even matter

https://i.imgur.com/0nziU43.jpg

Дженоша, около полудня

Magneto, Professor X


Смерть — отличный повод оглянуться назад, на прожитую жизнь, и попытаться понять, что действительно имело значение.
Чарльзу выпал уникальный шанс начать все заново — или продолжить то, что подхватили другие после его смерти. Но стоила ли его старая мечта затраченных усилий? Или люди никогда не примут мутантов как одних из них, что бы он ни сделал?

+4

2

Уже несколько дней Чарльз чувствовал себя так, словно спал слишком долго и до сих пор окончательно не проснулся. Впрочем, почему «словно»? Еще недавно он лежал, подключенный к капельницам и аппарату искусственной вентиляции легких. Туман коматозных видений цеплялся за разум репейными колючками, окутывал мягким пуховым одеялом, сквозь которое с трудом пробивались звуки, тем более — свет. Тело, искусственно удерживаемое машинами от атрофии на протяжении недель бездействия, все равно ощущалось чужим, неуклюжим. Каждое движение требовало дополнительного усилия, сосредоточения. Чарльз чувствовал себя сороконожкой, которая задумалась, какую ногу ставить следующей, и споткнулась.
Хорошо, что он был не один.
Напротив, задумчиво потирая подбородок, сидел Эрик. Cтарый друг и враг. Самый давний, самый преданный из всех — в обоих ипостасях. Обратная сторона монеты. Два короля на одной шахматной доске, где каждый жаждал победы, но не ценой жизни другого. Так было прежде. В прошлой жизни. А сейчас... расчерченное черно-белой клеткой поле между ними — просто игра, не несущая вторых и третьих смыслов. Они больше не фигуры и не противники. Чарльз наконец-то понял. Так поздно... такой дорогой ценой.
«Магнус... все это время ты был прав».
Три года назад он прощался с лучшим другом, не зная наверняка, что сумеет вернуться. Чтобы признать свою ошибку, Чарльзу пришлось умереть.
Увидел ее он гораздо раньше. Но он всегда был упрямцем. Как и Эрик.
«Пора бы понять, что я способен, ни много ни мало, на вечную надежду».
Был и остался.
Ожив, Чарльз отчаянно цеплялся за прошлое. За острые осколки своей веры. За шанс, то ли призрачный, то ли мнимый. Он прекрасно помнил, что произнес те слова прежде, чем растворился, провалившись в астрал, вовсе не из желания подбодрить старого друга. Но наивный свет: «Вдруг получится?», — брезжил на границе сознания, заставлял блуждать за болотными огнями в между мечтой былой и грядущей. Чарльз должен был отказаться от прошлого. Ради их народа, их детей. Ради Мойры. Ради будущего. Ради того, чтобы разорвать круг насилия и смирения, подставленных щек и пощечин, попыток угодить людям и пустых бутылок, летящих в мутантов вместо благодарности. Выбросить дело всей своей жизни на помойку, признав, что мутанты никогда не станут достаточно хороши в глазах своих братьев и прародителей — людей. Что права не заслуживают примерным поведением, а требуют в восстаниях и забастовках.
Должен... а сможет ли?
Противоречие пустило первые робкие корешки в душе Чарльза. Он слишком хорошо знал, как глубоко оно может разрастись, если позволить. И все не решался выдернуть, как сорняк, свою веру в лучшее в людях. Чарльз... все еще любил их. Сколько бы те не плевали в протянутую ладонь.
— Как думаешь, на этот раз мы сможем сделать все правильно? — прервал Чарльз затянувшееся молчание, так и не подняв на Эрика глаза.
Отчего-то ему чаще выпадало играть за белых. Но сегодня на стороне доски Чарльза — черные. Осторожно, точно боясь сбить соседние — впрочем, в нынешнем состоянии он и впрямь мог, — он поднял фигуру за резную лошадиную морду, убирая с дороги слона.
Сбоку от доски, на столе, уже образовалось небольшое кладбище.
Могил тех, кто бился под их знаменами, снаружи этой комнаты гораздо больше.
Каким должен быть следующий ход? Следующий шаг?
Чарльз знал. Ему предстояло вернуть в свои руки ускользнувшие сквозь костлявые пальцы покойника рычаги воздействия на общество. Как ни прискорбно, для людей язык денег куда понятнее языка добрых дел. Чарльз готовился к новой судьбе — новой мечте и новому пути — с того самого дня, как Мойра показала ему будущее, уже ей пережитое. Десяток сценариев гибели. Если он не начнет действовать немедленно, то увидит одиннадцатый. Вчера Чарльз осмелился включить новости — постаревшие и незнакомые дикторы вещали о «мутантской угрозе», точно Грейдон Крид снова баллотировался в президенты, а в сенате шло голосование за обязательную регистрацию мутантов.
Мир отравлен ненавистью. Его не спасти.
Почему же Чарльз колебался?
Когда он, наконец, поднял глаза на Эрика, в них читалась мольба о помощи.

+3

3

Эрик оперся о подлокотник широкого кресла, смутно напоминающего пусть скромный, но все-таки трон, и прижал к губам согнутый указательный палец, оценивая урон, занесенный вражеским конем его и без того изрядно поредевшей армии. Пока сложно было сказать, чей триумф ближе, но сам бой получался затянувшимся и жестоким. Фигур на доске осталось всего ничего — важно было не пропустить подходящий момент для решающего удара.
А впрочем, когда в его жизни было иначе?
Мельком глянув на своего величественного ферзя, до сих пор ни разу не сдвинувшегося с места, Эрик небрежно повел плечом и переставил на клетку вперед единственную уцелевшую пешку. Пусть подманит кого-нибудь покрупнее и облегчит его дорогу к изящной фигурке вражеского правителя.
Так непривычно было… играть за белых.
Откинувшись на спинку кресла-трона, бывший король повернул голову к огромному смотровому окну и окинул долгим взглядом свое королевство — мрачный железный город в окружении руин, построенный на огромной братской могиле тех, кто однажды ему доверился — и кого он не смог защитить ни разу. С тех пор, как ООН передала Дженошу в его владение, здесь непрерывно жили мутанты — и ни Дикие Стражи, ни Красный Череп, ставший впоследствии Красным Натиском, ни даже черт лысый не сумели этого изменить. Порой Эрик оставался один на целом острове, всеми преданный и забытый, и компанию ему составлял лишь ветер, со свистом гулящий в остовах обрушенных и сгоревших зданий. Порой единственным, чего он не успевал лишиться, был красноватый песок, утекающий сквозь дрожащие, потерявшие всякую силу пальцы, и комок горечи, вставший поперек горла так крепко, что хотелось совсем перестать дышать. Порой этот клочок земли превращался из символа свободы и возрождения в болезненное напоминание об утратах и неудачах, а то и вовсе — в чудовищный призрак прошлого своего владельца, гремящий цепями и смердящий отчаянием и вонью паленой плоти. И все же, несмотря ни на что, Эрик ухитрялся гордиться тем, что это — его земля. Его плацдарм и крепость, его величайшее достижение в вечном противостоянии с человечеством. Его первый шаг на пути к господству его народа.
Какая ирония. Сегодня, оборачиваясь назад, Эрик понимал, что гордость, за которую он цеплялся с таким упрямством, поблекла и выцвела, больше напоминая зеленоватый туман с едва уловимым кислым привкусом терригена.
Однажды это место должно было стать раем. Но строгие остроугольные высотки, кое-где уже покрывающиеся ржавчиной в душном и влажном тропическом климате, походили скорее на погребальные монументы, чем на роскошные светлые башни, которых заслуживали homo superior. Даже ясная погода и теплые солнечные лучи, согревающие металлические бока жилых и административных зданий, не могли развеять общего тяжелого впечатления. Эрик сам лично построил их — и теперь не мог отделаться от липких ассоциаций с трубами крематориев.
Почему-то все, что он когда-либо созидал, выглядело вот так. Разрушать получалось гораздо лучше.
Вопрос — тихий и нерешительный — заставил Эрика, излишне погрузившегося в невеселые мысли, мелко вздрогнуть и перевести взгляд на спросившего. Сердце на секунду болезненно сжалось.
Несколько месяцев назад, когда Чарльз не много не мало подал голос с того света, постучался в сон старого друга и попросил ненадолго впустить себя в его черепную коробку, Эрик воспринял его возвращение с недоверчивым, но все же энтузиазмом. За годы, прошедшие с того злополучного сражения на Утопии, Эрик не перестал тосковать, но успел смириться со смертью Чарльза как с чем-то неизбежным, естественным и необратимым. Иногда мутанты все-таки умирали — и больше не возвращались. Иногда Эрик всерьез задумывался над тем, не пора ли ему к ним присоединиться.
Месяцы, проведенные в лаборатории, были временем сосредоточения и напряженной работы, в которой не было места тяжелым раздумьям и бесполезному философствованию. Бессонные ночи и пропущенные обеды стали обычным делом — Эрику слишком нравилось наблюдать за собственными успехами, чтобы отвлекаться на приземленные физиологические потребности. В данном случае успехом было тело — новое и чужое, но все же такое знакомое, привычное и родное. Снова и снова калибруя аппарат и отлаживая процесс клонирования в твердом намерении создать нечто идеальное, Эрик, словно усердный шелкопряд, из живых клеток и биологических тканей ткал лоскут собственного прошлого — один из самых ярких и светлых в изорванном и замаранном сажей с кровью гобелене его долгой нелегкой жизни.
Телу на вид выходило лет тридцать, и выглядело оно почти так же, как в далеком пятьдесят седьмом. Ну, чуть-чуть старше. Расхаживая вокруг колбы, Эрик то и дело упирался ладонями в полупрозрачное стекло и подолгу всматривался в черты лица того, кому однажды — совсем скоро — предстояло стать легендарным Чарльзом Ксавьером. Под глазами еще не пролегли бесцветные круги, уголки губ не опустились, а гладкая кожа не несла на себе ни возрастных отметин, ни мимических морщин — верных спутников жизненных потрясений, отголосков глубоких душевных травм. К сожалению или счастью, ничего из этого не останется. Свои многочисленные раны Чарльз унес с собой в могилу, и когда он вернется, они сохранятся лишь в пределах его могущественного разума. Его бесконечно сочувствующей и доброй души, истерзанной до такой степени, что между шрамами и швами не осталось живого места.
О том, что травмы душевные, в общем-то, никуда не делись, пусть и умело скрылись под сильной, крепкой и молодой плотью, Эрик благополучно забыл, сосредоточившись на собственной маленькой победе — в конце концов, в последние годы было не так уж много вещей, которые действительно его радовали.
Чарльз быстро ему напомнил, стоило их разговорам хоть немного уйти от темы клонирования, воскрешения, комы и последствий переноса сознания. Стоило хоть на секунду задуматься о том, зачем он, собственно, вернулся, и поднятый на Эрика взгляд чистых и ясных, как у ребенка, глаз наполнился такой болью, что стало не по себе. Болью человека — мутанта, — оказавшегося лицом к лицу с сокрушительнейшим поражением в своей жизни — и даже далеко за ее пределами.
Одновременно с тем, как Чарльз Ксавьер, наконец, воскрес, умерло то, что казалось вечным.
Умерла мечта.
И, глядя на старого друга с чем-то средним между робкой надеждой и глухим отчаянием, Чарльз прижимал еще теплый труп этой мечты к груди так же, как сам Эрик когда-то прижимал дочь. Он словно вот-вот должен был броситься умолять его наполнить бездыханное тело новой жизнью, протягивая перед собой на предательски дрожащих руках, — и не решался.
Иногда мечты, как и мутанты, все-таки умирали. И больше не возвращались.
Из их пепла, подобно Фениксу, рождались новые.
— Я… не знаю, — устало ответил Эрик.
Он редко позволял себе подобную искренность. Большую часть жизни в нем видели лидера, воина, опору и предводителя. А у полководца, как известно, нет права показывать слабость на поле боя. У полководца либо все под контролем, либо он безнадежно мертв.
Чарльз был одним из немногих людей, перед кем Эрику вовсе не обязательно было быть живым символом вечной непримиримой борьбы за собственные права. Просто быть живым было вполне достаточно. Теперь — спустя почти три года — им обоим.
— Однако, если я верно понял то, что ты говорил… у нас нет выбора, — он криво усмехнулся и закинул ногу на ногу, привычно пряча сочувствие за сарказмом. — Либо мы, наконец, все сделаем правильно, либо перестанем существовать.

+3

4

А ведь Эрику было ничуть не лучше. Но он так привык терпеть, сжав зубы, переплавлять боль в злость и ненависть. Скрытный, Эрик мог снять шлем на время игры, но не признаться в своей «слабости» даже другу. Чарльз и так видел. Ему не нужна была телепатия, чтобы понять, как тяжело пришлось Эрику в последние годы. Одному. С такой ношей на плечах...
Нет, фактически Эрик не был один — его всегда окружали поклонники и подражатели. Даже сейчас Чарльз ощущал, что на острове они не одни. Там, за стенами, ходили другие мыслящие существа. Мутанты. Эрик снова собрал свое Братство. Вот только подчиненные — это не друзья. С ними не поговоришь по душам. Не разделишь бремя как с равным.
В ответ на слова поддержки — насколько: «Если мы проиграем, то потеряем все, что нам дорого», — можно назвать поддержкой? — Чарльз невесело рассмеялся.
— Ты умеешь утешить, друг мой.
А чего он ждал? Эрик снова был прав. Не будет больше вторых шансов и попыток. Мойра мертва. Болезнь, забравшая ее, лишила ее в последний час и единственной способности — возможности начать все заново. Так происходило со всеми, ставшими жертвой вируса Наследия, и нет причин считать, что Мойра стала исключением. Она больше не родится заново, не начнет искать еще неисхоженный путь в попытках спасти свой народ. Не встретит Чарльза, не расскажет ему в который раз, что было и, наверное, будет.
Ее мучительно не хватало. После стольких лет, после встреч и расставаний, всего, что их связывало, сложно — почти невозможно — было смириться, что Мойры больше нет. Осталось лишь память, на девять десятых чужая. И цель, на достижение которой она положила больше тысячи лет, но так и не преуспела. Столько попыток, неудач, боли и потерь. Куда больше, чем пережили Чарльз или Эрик — а ведь и малой доли их злоключений многим хватило бы, чтобы просыпаться от кошмаров.
«Я вижу десять жизней, Мойра. Возможно, одиннадцать. Если сделаешь правильный выбор в конце».
Если верить Судьбе, то все те ужасы были необходимостью. Мойра должна была родиться десять раз, чтобы достичь успеха. Но теперь от Мойры больше ничего не зависело. Так сделала ли она правильный выбор в конце? Когда раскрылась Чарльзу?
По крайней мере, одну жизнь они провели вместе. Были счастливы. Воспоминания о тех днях, не пережитых Чарльзом по-настоящему, грели душу.
А в следующей безоблачное небо над куполом их утопического города не заслонили сотни Стражей. Людям не потребовались повод и провокация — хватило и страха, чтобы уничтожить миллионы, «провинившихся» одним крошечным геном.
Чарльз видел стоящие за страхом любовь и заботу о близких, такое знакомое желание жить в мире и покое. Знал наверняка, что в самой прогнившей душе таится возможность искупление. Но шанс — еще не гарантия. После всего, что открыла ему Мойра, как мог Чарльз рассчитывать на человеческую доброту? Все равно, что строить бюджет Школы, имея на руках лишь лотерейный билет.
Мог. Внутри зрел протест, как когда-то — гнев в ответ на извечные неудачи. И если бы от его решений зависела судьба его одного, Чарльз поддался бы. Но от его решений зависело выживание всего мутантского рода. Теперь уж точно.
Но...
Разум продолжал цепляться за проклятые «но». За единичные примеры. За людей, которые, вопреки всем отличиям, поддерживали мутантов. За кратковременное признание.
Чарльз устало прикрыл глаза и провел рукой по лицу. Миновав лоб, пальцы непривычно уперлись в волосы, запутались в них. Стоило Чарльзу отнять ладонь, как несколько прядей увязались следом, зажаты между пальцами. Куда больше, чем нормально терять человеку. Чарльз стремительно лысел. Тело, резко обретшее психические силы, подстраивалось, жертвуя самым близким к мозгу и в то же время ненужным органом. В первый раз от появления способностей до дня, когда с головы упал последний волос, прошло лет семь, но тогда силы Чарльза развивались в естественном темпе. И все же, к четырнадцати ему пришлось сменить приличествующую мальчику из хорошей семьи прическу на ежик, пытаясь скрыть проплешины, а к вручению диплома Оксфордского Университета — и вовсе обриться налысо, чтобы не портить фото.
Утром отражение в зеркале еще выглядело прилично, но долго это не продлится.
— По крайней мере, мы знаем, какие ошибки совершили в прошлом... в других реальностях. И что они выставили против нас.
«Они». Правильнее сказать: «Люди». «Homo sapiens». Да только объявить все человечество своим врагом Чарльз по-прежнему не мог. Он любит их. Со всеми недостатками, всем злом, что они принесли мутантам. Так же, как любил Эрика, вопреки всему, что пережил по его вине, и всему, что случилось с его учениками... вреду, который причинил сам. Хотя тот наверняка обиделся бы этому сравнению.
— Мы пробовали все... кроме одной вещи. Объединиться. Собрать вместе всех мутантов. Без исключений.
Так, прощаясь, сказала Мойра, и память вторила ее голосом. Ее последней волей. Пока они будут едины, ни Нимрод, ни первые поколения творений генной инженерии не смогут им противостоять. А создание чего-то более могущественного можно и предотвратить.
Иронично, что, стоя на руинах Дженоши, Чарльз предлагал Эрику создать то, чем она должна была стать — государство, что соберет под своими знаменами всех мутантов. Их новую Родину. Хороня свою мечту, предлагал вернуть к жизни его, уже не раз убитую и втоптанную в грязь. Ирония горькая, как и все сейчас. Даже любимый чай оставлял на корне языка мерзкое послевкусие, словно заварили его не на воде, а на слезах.
Им обоим было тяжело. Но вместо того, чтобы положить свою руку на ладонь Эркиа то ли в жесте поддержки, то ли в поисках живого тепла, Чарльз, изменив намерение посреди движения, послушно повел в ловушку последнюю ладью. Одна-единственная пешка, перегородившая собой путь, могла испортить запланированную атаку не хуже, чем Пьер де Баярд, в одиночку оборонявший мост против целой армии. Конь, направляясь к цели, не сможет обойти пешку и будет бесславно съеден. Поэтому пешка должна покинуть игру.
Говорят, времена, когда личный героизм и воля одного определяла облик Земли и судьбы наций, прошли. Смогут ли они доказать, что это не так?

+3

5

Слушая чужой смех с отчетливой болезненной хрипотцой — совершенно не подходящий ни  историческому образу неунывающего добряка с навязчивой манией всех спасти, ни новому молодому телу Чарльза, — Эрик криво усмехнулся и ненадолго прикрыл глаза. Казалось бы, моветон — в разгар партии не следить за игровым полем, но беспокоиться ему, в общем-то, было не о чем, даже если забыть о добропорядочности старины Ксавьера. Здесь, на Дженоше, Мастер Магнетизма годами собирал вокруг себя металлические предметы, невольно сплетая из их плотных, но гибких и податливых магнитных полей иллюзию своей безграничной власти, накрывшую остров незримым коконом. Та же участь постигла шахматы: под расчерченной черно-белыми квадратами фанерой покоилась стальная пластина, а фигурки скрывали у оснований маленькие магниты. Даже с закрытыми глазами Эрик отчетливо представлял, где они стоят, и почувствовал бы, попытайся оппонент обмануть его. Пребывая в дурном расположении духа, он играл, не прикасаясь к фигурам, — возможность мимоходом продемонстрировать свое превосходство неизменно его бодрила. Сейчас же, позиционируя себя равным и открытым для диалога, Эрик не ленился тянуться к доске и вручную переставлять фигуры.
Поддержку такого рода он всегда ценил куда больше, чем пустые слова, не подкрепленные ничем, кроме уверенности оратора. Несмотря на врожденное красноречие, Эрик был мутантом не слова, но дела, — и в деле он был хорош.
Снова открыв глаза, Эрик стал свидетелем занимательного явления — Чарльз рассеянно стряхивал с пальцев целые пряди светлых волос. О том, что знаменитый телепат когда-то был пышногривым блондином, знали немногие из доживших до современности — Эрик входил в их скромное число. Мир запомнил Чарльза обряженным в официальный костюм инвалидом с идеально гладкой блестящей лысиной, и неважно, как часто после формирования этого образа тот вставал с кресла или переодевался. Выращивая клона по образцу генетического материала, Эрик в какой-то момент понял, что новое тело получится с волосами, и осознал, что никогда не интересовался, а почему, собственно, Чарльз «ходит» с такой «прической». Ответ нашелся в черно-белых архивных фото бородатых годов и электроэнцефалограмме сформировавшегося в идеальных условиях мозга сильнейшего телепата планеты. Облысение не было ни прихотью, ни даже досадной необходимостью — оно оказалось самым прямым последствием его мутации, причем, не записанным в генах, а стабильно формирующимся прижизненно вследствие применения телепатии. Забавно, что ни Джин Грей, ни Эмма Фрост, ни многие другие известные Эрику телепаты, по мощи не так уж сильно уступающие Чарльзу, с подобными проблемами не сталкивались. Какими только он не видел Джин Грей или Эмму Фрост, но плешивыми и, тем более, лысыми — никогда.
Склонив голову к плечу и проводив взглядом очередной опустившийся на пол пшеничный локон, Эрик мельком подумал о том, что из всех возможных вариантов бритв под рукой у него только несколько опасных, включая знаменитый «золингер» времен войны — такой же острый сегодня, как и в сороковые.
При упоминании ошибок прошлого в других реальностях Эрик красноречиво поморщился. Он, как и любой уважающий себя мутант, терпеть не мог, когда его отчитывали за проступки, словно провинившегося мальчишку. Тем более ему не нравилось отдуваться за то, чего он — конкретно он, из актуальной реальности, — не совершал. Чарльз, в общем-то, и не обвинял. Лишь констатировал грустный факт.
— Мы? Мы не пробовали? — Эрик смерил друга тяжелым взглядом. — Кажется, именно этим мы и занимались всю свою сознательную жизнь. Пытались объединить мутантов, каждый — под своим знаменем.
Он набрал было в грудь воздуха, чтобы продолжить мысль, но в последний момент запнулся и протяжно устало выдохнул. Все это он уже говорил. Много — очень много — раз. Иногда его слушали и даже почти соглашались, куда чаще — кричали, ругались, атаковали и прогоняли, но… на криках, уступках и полумерах, как известно, нацию не построишь.
А ее нужно было построить. Теперь, когда мосты были сожжены, у них не осталось другого выбора. Не осталось пространства для маневра и времени на капризы. Ничего, по сути, не осталось, кроме пути вперед — к зыбкому свету в конце тоннеля.
— Этот остров, о котором ты говоришь… — Эрик задумчиво передвинул притаившегося на краю игрового поля коня и убрал с глаз долой вражеского слона. — Что в нем такого особенного? — выпрямив спину, он повел раскрытой ладонью, указывая на смотровое окно, за которым уверенно собирался дождь. Первые капли уже бежали вниз по пыльному стеклу, оставляя неровные влажные дорожки. — Чем он принципиально отличается от Дженоши?

Отредактировано Magneto (07.07.2021 15:55)

+3

6

Во время их партий Чарльз сторонился мыслей Эрика, боясь ненароком увидеть в них лишнее, получить нечестное преимущество. Еще в школьные годы он понял, как легко выигрывать, зная планы соперника от и до. Слишком. В такой победе нет ни удовольствия, ни чести. Трюк этот срабатывал даже в баскетболе, где решает не только разум, но и тело. Что уж говорить о шахматах? И все же странный взгляд, вместивший в себя и жалость, и легкую брезгливость, и нечто неясное, искушал поступиться принципами. Подглядеть. Буквально чуть-чуть, одним глазком. Пускай было предельно ясно, что вызвало у Эрика эти эмоции — Чарльз снова бросил короткий взгляд на руку, с которой только что стряхивал волосы. То была нормальная реакция человека на явные признаки нездоровья: двойственное желание помочь и не заразиться, даже если умом понимаешь, что никакой опасности нет. И только третья эмоция, примешавшаяся к ним, вызывала вопросы. Эрик словно о чем-то глубоко задумался. Или задумал? Если бы не более важный разговор, Чарльз бы спросил. Если бы не шахматы, он бы все же заглянул.
Да, важный разговор. Об обществе, которое они построят вместе.
Как всегда, Эрик упорствовал. Чарльз понимал его, пожалуй, даже слишком хорошо. Он и сам, прежде чем принять правду, вел себя точно так же. Только собеседника у него не было. Мойра погибла. Остались лишь воспоминания о ней. Ментальная посмертная маска. Тульпа из подсознания, воображаемый друг, помогавший открыть глаза. Увидеть мир таким, какой он есть. Пройти сквозь иллюзии, не важно, созданные для себя самим Чарльзом или другим псиоником.
Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Принятие. До последней стадии не дошел ни один из них. А ведь им предстояло еще вести других.
— Каждый под свои, — повторил Чарльз, уперевшись локтями в колени и бессильно-устало сутулясь, — Неужели ты не видишь? В этом наша беда, Эрик. В том, что знамени два. Во вражде. Мы нужны друг другу. Всегда были.
Так близко — и так далеко всю жизнь.
Сколько раз Эрик протягивал Чарльзу руку, а тот, почти приняв ее, шел на попятную? Сколько говорил: «Я не могу», — в ответ на: «Ты присоединишься ко мне?»? Сколько раз мир предлагал Чарльз, но взамен слышал, что его пути — не для Эрика? Сколько раз они все же перешагивали через противоречия, работали бок о бок, чтобы спустя год опять разбежаться? И как же прекрасны были редкие дни, когда они сражались на одной стороне.
Слишком долго Эрик и Чарльз отказывались видеть очевидное: они не должны воевать друг с другом.
— Когда я говорил «Все мутанты», то имел ввиду и Кракоа. Это не просто клочок суши посреди Тихого океана. Когда мы впервые встретились, он чуть не стоил мне моих Людей Икс... И унес жизни команды, посланной за ними. Он может защитить себя.
Память о прошлых встречах пугала, заставляла усомниться, что все получится. Кракоа не вел переговоров — он нападали сразу. Даже с Апокалипсисом было бы проще договориться. Он понимал временные союзы и общих врагов.
— Ты, кажется, знаком с его потомком. Логан писал мне, что Квентин убедил меньший Кракоа перейти на нашу сторону и остаться в Школе... в качестве газона.
Еще до гибели Чарльза. Почти вчера и одновременно так давно. Годы, проведенные в посмертии, ощущались иначе, словно само время там сломалось и истончилось. Три года прошли будто три дня и тридцать веков, несмотря на .
— Представь себе существо во много раз больше и могущественней.
Чарльз долго ждал, когда Квентин повзрослеет, но не успел увидеть, как изменился их юный бунтарь. Так или иначе, он был рад, что это все же случилось. Чтобы договориться с Кракоа, Чарльзу потребуется его помощь.
Вся помощь, которую он сможет получить.
А ведь в последние годы даже собственные дети не слушали его. Скотт, Ороро — все они знали лучше, что делать, как быть, куда вести команду. Выросли. И, может, правда знали? Может, пришло время уступить молодому поколению, а не цепляться за давно утраченную значимость?
Обмен не равноценный — ладью на пешку. Но необходимый. Теперь путь коню был открыт и безопасен. Один прыжок по причудливой траектории — и до вражеского короля остался ровно ход.
— Шах, — объявил Чарльз, глядя в глаза старого друга с блеклой улыбкой, но в этот раз из-за страха и неуверенности робко выглядывало веселье. Эрик все еще мог увести короля с линии атаки, нет, обязан был это сделать. Но развязка уже близка.

+3

7

— Я вижу, — в голосе Эрика звенела ледяная сталь. — И всегда видел. Ты помнишь, с чего мы начали? С противоречия. С того, как, следуя одной цели, разошлись в методах. Ты не хотел убивать людей. Более того, ты не хотел, чтобы их убивал я. Ты хотел, чтобы золото нацистов перешло в руки тех, у кого когда-то было украдено. В государственную казну, в музеи… У меня на него были другие планы.
Он ненадолго умолк, мельком возрождая в памяти бледные образы тех далеких дней, и понял, что рассуждал… не совсем правдиво. Когда их с Чарльзом дороги пересеклись, речь о противоречиях заходила редко и чаще всего — в контексте общих интересов. Они начали с того, что объединяло их, а не разделяло. С дружбы… и с Габриэллы.
— Я никогда не спорил с тем, что наше сотрудничество пойдет на пользу народу, за чье светлое будущее мы сражаемся. Проблема в том, Чарльз, что ты всегда хотел одновременно сотрудничать с двумя противоположными полюсами — с человечеством и со мной. Даже если ты разделял мои идеи, тебя вечно не устраивали способы их достижения. Когда я искал сепарации, ты выступал за тесное соседство. Когда я говорил о превосходстве, ты настаивал на равенстве. Когда я хотел войны, ты вставал между мной и вооруженными до зубов людьми, замотанный в белый флаг, — он криво усмехнулся. — Да, мы нужны друг другу. И всегда были. Только ты всегда считал, что человечеству и своим Людям Икс ты нужнее, чем мне.
«Я рад, что ты наконец понял, что это не так. Мне жаль, что такой ценой».
Мысли слишком личные и сентиментальные, чтобы быть озвученными.
Да, опыт предыдущих жизней Мойры наглядно показал, что ошибался не только Чарльз — привычный путь Эрика точно так же приводил мутантскую расу к гибели. Решение было одно, и оно было общим для каждого из них, для всех: Эрика, Чарльза, Синистера, Апокалипсиса и прочих. Лишь будучи единым целым, прикрывая друг друга и действуя сообща, мутанты могли выжить и прийти, наконец, к долгожданному процветанию. Эрика во всей этой карусели из жизней и смертей, падений и взлетов, головокружительных побед и сокрушительных поражений больше всего волновал и тешил один непреложный факт: мутанты — не люди, и с людьми им не по пути. Люди их никогда не примут, независимо от того, кто и как будет пытаться заслужить их расположение. В одном из главных вопросов, раз за разом разводившим старых друзей по разные стороны баррикад, Эрик все-таки оказался прав.
— Пришло время, когда многим из нас придется поступиться принципами.
«Чтобы выжить»? Нет, звучало слишком жалко. С выживанием проблем у мутантов обычно не возникало, и неважно, как жестоко и безжалостно их преследовали. Такие, как Логан или Эрик, по живучести вполне могли тягаться с пресловутыми тараканами. «Чтобы победить»? Но они больше не планировали сражаться. Даже Эрик готов был сложить оружие, если это действительно было необходимо.
Чтобы получить наконец то, чего они заслуживали. Стать теми, кем им уготовано было быть. Расцвести и возвыситься, подобно наследующим Землю мудрым и терпеливым богам.
— Кому-то это дастся сложнее, кому-то — легче, — он небрежно пожал плечами, ясно давая понять, что себя самого относит ко вторым. Откровения Мойры стали для него ударом, но куда более мягким, чем для многих других. Чарльзу придется отказаться от мечты, Синистеру — пересмотреть свои взгляды на командную работу, а Апокалипсису — умерить заоблачные амбиции. Эрик был огорчен, узнав, что у его непримиримой войны нет будущего, но и предложенная альтернатива не казалась ему чем-то из ряда вон выходящим. В конце концов, все они издавна понимали, что, работая вместе, достигнут небывалых высот. Другое дело, что до сего дня у них не было достаточно веского повода, чтобы поставить плодотворный союз выше собственных разногласий.
При мысли о том, что придется сидеть за одним столом с Синистером и Апокалипсисом, у Эрика по спине бежали мурашки, а по щекам ходили желваки, но он вполне мог смириться с тем, что далеко не все его братья-мутанты ему одинаково симпатичны.
— Мы своего добьемся, — подытожил Эрик все сказанное, вновь опуская взгляд к игровой доске. Разве могло быть иначе теперь, когда у них, по сути, имелась инструкция, что и как делать, чтобы не пасть жертвами губительных обстоятельств?
Точнее, что и как не делать, чтобы не прийти к краху.
Перевод темы с обсуждения их многолетнего противостояния, щедро приправленного личными обидами, позволил Эрику немного расслабиться. Все-таки прорабатывать свое ближайшее будущее было куда приятнее, нежели ворошить прошлое.
— Газона, — задумчиво повторил он, постукивая пальцами по столу. — То есть, ты предлагаешь мне доверить судьбу мутантского рода газону старшему.
Подчеркнув комичную абсурдность сказанного выразительной паузой, Эрик глухо хохотнул и увел короля прочь из-под алчущего взгляда вражеского коня. У него в рукаве еще пряталась пара козырей, хотя, признаться, партия уверенно складывалась не в его пользу.
Все-таки непривычно было играть за белых.
— А если серьезно, то… В наших рядах есть и более могущественные мутанты, чем хищный остров с зачатками интеллекта. Многие из нас могут, к примеру, создать архипелаг с замкнутой экосистемой, построить город с рабочей инфраструктурой или открыть портал в другую реальность. Объединив усилия, мы без труда колонизируем, например, Марс, — Эрик пожал плечами. — Почему Кракоа, Чарльз?
«Уж точно не от большой любви к его причудливому потомку».
Так и подмывало еще раз спросить, почему Кракоа, а не Дженоша, но… увы, Эрик и сам знал ответ на этот вопрос. Мрачная постапокалиптическая картина за окном выглядела красноречивее любых слов.

+3

8

Конечно же, он спорил и теперь — с тем, что спорил. Чарльз слушал Эрика со странной смесью раздражения и умиления. Он по-своему любил их перепалки, скучал по ним... но определенно не по той части, где, исчерпав аргументы, обращенные к рассудку, переходили к обоюдным обвинениям.
«Я уже признал твою правоту, Эрик. Чего еще ты хочешь?»
Ответ на вопрос, так и не заданный вслух, все равно прозвучал. Предать свою мечту предстояло не только Чарльзу. Эрик был прав: люди никогда не примут их. Но он же и ошибался. И доказательство тому не нужно искать — оно повсюду на Дженоше. Вросло в землю костьми мутантов и остовами стальных небоскребов.
— Я слышу ревность в твоих словах, друг мой? — так всегда было легче. Держать расстояние, поддевать друг друга, делать вид, что каждый из них легко может продолжить свой путь в одиночестве. Как дорого эта гордость уже стоила? Если мерить в чужих жизнях и судьбах? — Не всегда тем, кто уходил, был я. Но сейчас я предлагаю тебе забыть былые обиды и начать все заново. Вдвоем встать во главе зарождающейся нации. Показать своим примером, что новая мечта стоит того. Что скажешь?
Чарльз протянул руку. Эрик отреагировал сильно не сразу. Сперва он подался вперед, уперся локтями в стол и сплел пальцы, закрывая ими нижнюю часть лица. Глубокие раздумья легли на него бледной, но все же заметной тенью, и лишь характерный блеск на светло-голубой радужке намекал на то, что ответ, зреющий в его сердце, не приведет старых друзей к новой стычке — сотой, а может, тысячной за всю историю их причудливой вражды, прочно скрепленной дружбой.
Наконец, явно придя в своих мысленных рассуждениях к определенному выводу, Эрик выпрямился, придав себе вид величественный, если не торжественный, и повел плечами жестом короля, оправляющим сбившуюся мантию. На его лице застыло совершенно непроницаемое выражение. Никаких ехидных складок в уголках глаз или уголков губ, опущенных накануне тяжелых, ничего хорошего не сулящих слов. Только твердая решимость, и на сей раз — вовсе не мрачная.
— Все, что было между нами за эти годы... — он чеканил каждое слово, будто изо всех сил старался запечатлеть их в вечности нерушимой клятвой. — Все наши разногласия — гнев из-за чужих неотступных идеологий и несгибаемого упорства... Закончится сегодня.
Эрик ответил на рукопожатие так крепко, что еще чуть-чуть — и причинил бы боль.
— Даю слово.
Чарльз улыбался не первый раз за их партию, но впервые — тепло, искренне. Почти счастливо.
— Спасибо, Эрик. Я... ты не представляешь, как это важно для меня.
Нет, представляет.
Память, как пленка, запечатляла все: тусклые пятна света, падающие на лицо и руки; запах влаги и металла; слова до последнего звука, мельчайшей интонации; неумолимый бег секунд. Разрушать момент мучительно не хотелось. Чарльз ждал, сам не зная чего, и пальцы, стиснутые Эриком, постепенно немели.
Хорошо, что они играли без часов, иначе бы время, отведенное на ход, давно вышло.
— Что же касается твоего вопроса...
Предчувствуя, чем обернется ответ, Чарльз мягко высвободил руку. Встал, постоял, переминаясь с ноги на ногу, но так и не решился продолжить прежде, чем отошел еще дальше, к окну, и отвернулся, обнимая себя за плечи. Чтобы пробиться через броню скептицизма и иронии, нужно вскрыть старые раны. Видеть, как в глазах того, кого он любил больше, чем себя, вспыхнет боль, Чарльз не хотел. Но так ведь всегда и случалось?
«Ты думаешь, что все можно уладить словами и надеждой... Погибель пришла к нам из-за тебя, Чарльз. Всегда ты приносишь погибель».
Пусть лучше эти слова превратятся в метафору для эмоций, чем останутся тем, чем были изначально — мрачным отражением реальности.
— Мы все еще... — Чарльз почти сказал: «...люди», — ...живые. Стражи найдут момент, когда все наши защитники будут заняты, больны, ослаблены или на дальней миссии. Всегда находили.
Чарльз прижался лбом к стеклу. Дождь даже сделал его прохладным.
Самый темный час — предрассветный, и за самой низкой точкой маршрута начинается подъем. Тихий и слабый голос Чарльза, больше похожий на шепот, снова наполнился силой:
— Никогда больше. Если я могу поставить между нами и ними еще один барьер — я его поставлю.
Именно трагедия Дженоши и стала причиной. Дженоши и его собственного государства мутантов родом из пятой жизни Мойры. И Чарльз, и Эрик пытались построить свой рай вдали от людей. Их творения ждала одна и та же судьба. Прах и пепел. Ни стены, ни океан не остановили Стражей.
Как бы ни были могущественны мутанты альфа и омега уровней, нация нуждалась в чем-то более стабильном. Предсказуемом. В чем-то, что даст им хотя бы время, чтобы собраться и ответить.
— Нам нужно больше, чем просто земля. Представь, что Дженоша могла бы постоять за себя, пока ты был ослаблен. Могла бы эвакуировать жителей. Телепортеры бы успели доставить тех, кто может сражаться. Или они бы пришли сами. Как изменилась бы история?
Как изменились бы они оба?
Чарльз, наконец, нашел в себе силы оторваться от вида за окном и вновь взглянуть на Эрика. Вернуться к нему, к игре, в свое кресло. Он не прекращал говорить, размахивая руками от эмоций, его переполняющих:
— Кракоа может дать нам все это. Даже больше. Хэнк поделился со мной исследованиями образцов...детеныша, и того, что мы добыли во время прошлых столкновений. И это поразительно. Я предлагаю поселиться на огромной плавучей крепости, которая заступится за нас, и всегда обеспечит пути отхода. В теории, Кракоа может вырастить сеть постоянных порталов.
Чарльз замолчал, вновь поймав взгляд Эрика. Всматриваясь в него так пристально, будто пытался увидеть на льдисто-голубой радужке отражение своих собственных мыслей. Только один короткий взгляд Чарльз бросил вниз — на доску, — когда пальцами не нашел резную шапку ферзя.
Он до сих пор не рассказал все перспективы, открывающиеся перед ними. Лекарства, торговая сделка, возможность вырастить все, что угодно, если Кракоа согласен — это могло впечатлить кого угодно, но только не Эрика. Ему нужны были гарантии безопасности.
— Нам всегда будет, куда отступать... А тебе, мой друг, некуда.
Советник, королева — как только эту фигуру не называли, какие только роли не приписывали — шагнула вперед на пять клеток и остановилась на одной диагонали с вражеским королем.

+3

9

Они познакомились в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом. Тот день Максу-Эрику, еще не успевшему привыкнуть к своим новым образу и имени, хорошо запомнился. Солнце палило так, словно вот уже в который раз изо всех сил пыталось сжечь надоедливый городок дотла, но избранный народ давно научился выживать в жарком климате Земли Обетованной, его страшными цифрами на ртутных градусниках было не напугать. Тонкий медицинский халат неприятно лип к взмокшей спине, а бейдж с именем никак не желал находиться ни в сумке, ни по карманам. Но все это были такие мелочи в сравнении с тем, что пережили евреи в сороковых. После того, как их преследовали и убивали лишь за кровь своих предков в венах, бытовые неурядицы просто не могли всерьез сказываться на настроении.
Они встретились, по сути, случайно и приветливо улыбнулись друг другу. Эрик извинился за отсутствие бейджа и представился полным именем — все еще непривычным, но парадоксально ощущающимся родным, играющим нотами своего звучания на самых глубоких струнах его души. Этот забавный лысый, как коленка, парень с манерами английского джентльмена сразу ему понравился, а ведь после войны Эрику, ставшему отчужденным и недоверчивым, новые знакомства давались с большим трудом. Тем же днем они встретились в кафетерии и ненароком разговорились, да так, что едва не пересидели обеденный перерыв. Спешно составляя на поднос опустошенную посуду, Чарльз в шутку сетовал на то, что в первый же день отлынивает от работы, а Эрик, с улыбкой наблюдая за ним, немного жалел о том, что нельзя сложить металлические приборы в тарелку, не прикасаясь к ним, и не привлечь внимания. Впрочем, внимания ему все равно хотелось. И он его вполне заслуженно получил.
С тех пор прошло пятьдесят девять лет. Еще пара месяцев — и можно будет праздновать юбилей. Пятьдесят девять лет, за которые Эрик Леншерр и Чарльз Ксавьер столько раз ругались и мирились, сражались и отступали, пытались убить друг друга и спасали друг другу жизни, что оба давненько сбились со счета. Величайшие достижения и тяжелейшие потери они неизменно делили на двоих. Наивный дурак Ксавьер и жестокий упрямец Леншерр стали чем-то вечным и незыблемым — совсем как идеи, что снова и снова сводили и разводили их.
Идеи, за которыми шли мутанты и даже некоторые люди. Которым родители учили своих детей.
Идеи, становившиеся девизами и яркими надписями на знаменах и транспарантах.
Идеи, вокруг которых формировались команды и иногда собирались армии. За которые мутанты — хорошие, честные, самоотверженные мутанты — сражались и умирали.
Эталонная дихотомия. Белое и черное. День и ночь. Свет и тьма. Жизнь и смерть. Верные друзья и непримиримые враги, вместе ведущие летопись своего народа. Параллельные прямые, которым иногда все же случалось пересекаться.
И все это время, все эти годы решение было таким простым… Единственное слово, идущее из сердца и имеющее больше силы для скрепления клятвы, нежели вся кровь мира. Единственное слово, выросшее из понимания: неважно, сколько раз они, срывая голос, бранились в лицо друг другу, и сколько раз наносили друг другу раны вплоть до смертельных, — в душе не осталось обид, которые нельзя было бы простить, и зла, которое стоило бы того, чтобы его хранили. Не осталось ничего более значимого, чем чувство, что они пронесли через десятилетия и, как бы ни старались, не сумели искоренить.
Во времена Платона это чувство принято было звать любовью. В двадцать первом веке под любовью подразумевали совсем другое, и порой казалось, что дружба — искренняя, верная, настоящая, — стоит гораздо больше.
Пристально наблюдая за Чарльзом и жадно вслушиваясь в его слова, Эрик, вопреки ожиданиям, думал вовсе не о Дженоше. Дженоша давно стала частью его сердца, живым и греющим поначалу, зияющей пустотой — сейчас. Все, что можно было обдумать относительно прошлого, настоящего и будущего Дженоши, он уже обдумал. Всю боль, что она могла ему причинить, принял, впитал и пережил. В каком-то смысле даже смирился — насколько вообще смирение было ему доступно.
Взглядом вырезая по контуру из окружающего пространства линии и изгибы чужой фигуры, Эрик думал о том, что вот она — точка, в которой две дороги наконец-то слились в одну. Крестик, в котором ось «икс» пересекла ось «игрек». Момент, к которому они шли долгие пятьдесят девять лет. Мутант, с которым он пойдет дальше, бок о бок, плечом к плечу.
Отныне и во веки веков.
«Аминь».
Получив шах и мат, Эрик на фигуры даже не глянул. Лишь откинулся на спинку кресла и поднял руки ладонями наружу, признавая поражение с гордостью и достоинством. Это — всего лишь шахматы.
— Я поддался.
Забавная ложь — та самая, которой они обменивались всю жизнь, подшучивая друг над другом во время партий, поддерживая или поддевая под настроение. Но сегодня, на самом деле, даже это было не слишком важно.
Сегодня они оба остались в выигрыше.
Они, а с ними — целый мутантский род.
— Все это звучит хорошо, — Эрик склонил голову к плечу и, помедлив, опустил руки. — Слишком хорошо, как ты понимаешь. Я не верю в подарки судьбы, Чарльз. Ты сказал, что Кракоа — мутант. С чего бы ему вдруг вставать на службу другим мутантам? В чем его выгода? Или же… какую цену придется нам заплатить за его услуги?

+3

10

— Разумеется, мой друг, — в голосе Чарльза слышался смех.
Разумеется, Эрик поддался — и Чарльз ни на секунду не поверил ему. Им пришлось пройти долгий путь, чтобы научиться признавать победы друг друга. Спорить, не переходя на крик. Равные интеллект и сила воли делали их в равной мере идеальными собеседниками и соперниками. Равная гордость, граничащая с гордыней, вынуждала лгать, в шутку или нет, что борьба велась в полсилы. В споре. В игре. В войне. Всегда. Вечные поддавки и понарошку. Чарльз был ничуть не лучше. Ничуть не честнее.
Правда в том, что сдерживали себя, своих Людей Икс и Братство они лишь в бою. Победы, оплаченной кровью и смертью противника, не желал ни один. В ней не было и половины смысла. Встать рядом со своим извечным другом-врагом и услышать: «Ты был прав», — вот чего хотели и Чарльз, и Эрик. Удивительно: признав свою ошибку, Чарльз не почувствовал себя проигравшим. Совсем как Эрик сейчас.
Они выросли из необходимости притворяться, но привычка осталась, как неумелый рисунок на холодильнике, трогающий сердце не исполнением, а историей.
Разумеется, подарков не будет. У всего своя цена. У безопасности в том числе. Их цена — мир, где дети народа мутантов смогут расти без страха, где никто не наденет на них ошейник за ДНК. Возможность жить в этом мире вместе и с гордостью смотреть на творение своих рук. Цена Кракоа...
— Я ещё не встречался с ним. С Кракоа. Но, раз Квайру удалось договориться с его отпрыском, он способен к диалогу. А, значит, я смогу убедить его.
Если нет — Чарльз попробует еще раз. И так до тех пор, пока не получится. Иных вариантов нет. Дженоша пережила слишком много, чтобы стать символом новой надежды. Дикие Земли уже заселены. До того же Марса излишне сложно добираться без стабильных порталов. Ни телепортеры-одиночки, ни космические шаттлы, курсирующие между планетами раз в месяц, ни вновь поднятый в космос Астероид М проблемы не решат. Всех мутантов за раз им с Земли не забрать. Будут опоздавшие, колеблющиеся, открывшие свою природу уже после. Мутанты не прекратят рождаться среди людей в тот день, когда Эрик и Чарльз открыто заявят о рождении новой нации.
Но сперва им придется выбрать для этой нации имя и колыбель. Чарльз, конечно же, был уже уверен, что убедит друга принять его вариант, и мысленно вслушивался в звучание слов «Кракоа» и «кракоанский».
— Насколько мне известно, они сошлись на мести обидчикам и возможности не быть одному. С большим Кракоа, полагаю, все будет чуть сложнее. Впрочем, есть у меня одна идея.
Как бы это сказать?
Воображение услужливо рисовало, как взмывает в воздух стол с коваными ножками, а следом шахматы отрываются от его поверхности. Одно неправильное слово могло превратить идею в глазах Эрика из неплохой, пусть и не лишенной подводных камней, в неприемлемую.
Чарльз знал, что просит многого. Что с точки зрения современного европейца или американца звучит это немногим лучше, чем ацтекские жертвоприношения.
— Среди нашего вида есть своего рода вампиры. С одной из них вы были частью Клуба Адского Пламени в одно время. Селина Галлио, если не ошибаюсь. Как и она, Кракоа питается энергией других мутантов. В пересчёте на тысячи, ему нужно не так уж много...
Отшельника-одиночку это истощило бы за пару десятилетий — если бы Кракоа действительно питался, а не уничтожали угрозу, какую увидел в Людях Икс во время предыдущих столкновений. Если подумать, остров веками жил впроголодь, пока на него не ступила нога мутанта. Так сколько ему было в самом деле надо, чтобы существовать?
— Большинство даже не почувствует.
Одна базовая потребность в обмен на другую. Безопасность за еду.
За готовность пожертвовать маленький кусочек себя в пищу острову.

+3

11

Селина Галио. Да, была такая.
По быстрым взглядам, которые старый друг то и дело искоса на него кидал, Эрик понял: Чарльз опасается праведного гнева Мастера Магнетизма. И, в общем-то, не зря, поскольку, по большому счету, предлагал кормить будущий рай для мутантов этими же мутантами.
С одной стороны, это звучало дико.
С другой, Эрик в своей жизни делал вещи и похуже.
Эрик — да, но Чарльз? Мудрый терпеливый наставник, собирательный образ всеотца, живой символ надежды и всепрощения, самыми страшными грехами которого были предусмотрительный сбор портфолио на всех известных ему мутантов, корректировка памяти с благими намерениями и вспышка гнева, породившая Натиска?
Как далеко он мог зайти ради благополучия своего народа? И так ли они, в самом деле, с Эриком различались?
О нет. Они были очень похожи — и им обоим это было давно известно. Оба знали, как лучше, правильнее, и оба с большим трудом признавали свои ошибки. Миру повезло, что через концлагерь прошел именно Эрик. Кто знает, как выглядел бы сегодня этот мир, выпади подобное испытание на долю сильнейшего телепата планеты?
Как скоро человечество бы забыло, что значит "свобода воли"? Как скоро это привело бы к войне на истребление?
Эрик потер пальцами подбородок, невесело усмехаясь.
— Что ж. Это... достойная плата.
В конце концов, за блага испокон веков нужно было платить. Кровью, верностью, свободой, трудом, деньгами. Мысль о том, чтобы на контрольно-пропускном пункте их нового дома отдавать острову на съедение кусочек себя, заставляла Эрика неприязненно морщиться, но... и это была не самая отвратительная сделка в его жизни.
— Знаешь, — пренебрежительно качнув головой, Эрик повел ладонью над столом, и шахматные фигуры плавно взмыли в воздух вместе с доской, — я мог бы продолжать задавать вопросы и высказывать возражения, но... ты для себя уже все решил, верно?
Собравшись в несколько ровных рядов, фигуры легли в углубления на внутренней стороне доски, и та сложилась, словно прочитанная книга. Тихо щелкнул крючок, не позволяющий створкам открыться вновь, рассыпая фигуры по полу.
— Как нынче принято говорить: критикуешь — предлагай. Однако все идеи, что когда-либо могли прийти мне в голову, в долгосрочной перспективе показали свою полнейшую несостоятельность, — короткий взгляд на окно был все равно что удар хлыста по спине мечты, похороненной в ржавых руинах Бухты Молота. — Многоуважаемой доктору МакТаггерт пришлось потратить целую жизнь на то, чтобы я это понял. Ее жертва не должна быть напрасной. Все эти жертвы, — Эрик поджал губы, на мгновение позволяя жгучему пламени Дикого Стража просочиться в сознание из самых темных и болезненных глубин памяти, — не должны быть напрасными.
Дженоша была особенной землей. Начиная с множества тайн, хранимых в ее пещерах и катакомбах, и заканчивая совершенно особым псионическим и электромагнитным полем, которое чувствовали многие мутанты и даже фиксировали некоторые приборы. Эрик воспринимал Дженошу как важную часть самого себя — свой дом, свое убежище, свою крепость. Они с Дженошей словно были созданы друг для друга, синхронизированы волей высшего промысла на каком-то совершенно особом уровне. И куда бы не заводили Эрика жизненные перепетии, финальная точка маршрута неизменно оказывалась здесь — на этом маленьком дорогом его сердцу острове рядом с Мадагаскаром.
Но, увы, Дженоша была всего лишь островом и собственной волей не обладала. Подобно продажной шлюхе, она одинаково покорно стелилась перед каждым завоевателем. Она не могла, как Кракоа Младший, ни предупредить, ни защитить, ни защититься. А если бы и могла — зачем? Чем Эрик и его люди могли отплатить острову за гарантию безопасности?
— Ты прав, Чарльз. Отступать мне некуда. Мы знаем, по каким дорогам идти не стоит, а вот правильный путь нам еще предстоит выбрать — и у нас есть только одна попытка. Полагаю, это будет своего рода прыжок веры. Целый народ сиганет с башни головой вниз, слепо веря в то, что внизу действительно найдется повозка с сеном. Надежда даст нам крылья, и только от нее будет зависеть, расшибемся мы о мостовую или воспарим к небесам выше облаков. Ты всегда был идейным вдохновителем и лидером для мутантов, они пойдут за тобой, даже если ты поведешь их в Ад. И я пойду, — выразительно подметил Эрик. — И теперь, держа в уме лежащую на тебе ответственность, ответь мне раз и навсегда, прежде чем мы начнем писать новую историю нашей цивилизации.
Он выдержал паузу, буравя Чарльза самым цепким, самым пристальным из широкого ассортимента своих говорящих взглядов. Прежде, чем последовать за ним в Ад, Эрик должен был убедиться, что идея того заслуживает. Хотел, чтобы старый друг решительно вбил последний гвоздь в гроб его еще трепыхающихся сомнений.
— Ты веришь в Кракоа? Ты готов грезить о нашем кракоансом будущем так же рьяно, как некогда грезил о мирном сосуществовании с человечеством?

+3

12

Решил ли он? Да. Еще до того, как вернулся. Не жажда жизни и одиночество вели Чарльза прочь из астрального плана, когда он искал встречи с Эриком во снах, просил о помощи. Как и кто угодно еще, он хотел жить, скучал по родным и близким, но не так сильно, чтобы ради своих эгоистичных желаний нарушить естественный порядок вещей. Именно ответственность за весь мутантский род встала между Чарльзом и загробным покоем, вынудила искать пути назад, словно заточенный в небытии злой дух.
Если вспомнить, как его хоронили, аналогия становится еще точнее. Могилу разве что святой водой не полили, дабы Чарльз, наконец, покинул мир живых. А что он?
То, что всю прошлую жизнь было источником силы, превратилось в слабость. Чарльз верил в лучшее в людях. Видел. Как телепат, психолог, учитель. Как старик, проживший почти целый век и увидевший, как изменился мир. Разве мог он не надеяться, глядя, сколького добились другие?
Никто из них не мог стрелять лазерами из глаз или смять Землю, как пустую консервную банку. Ни женщины, ни цветные, ни геи. Люди боялись их, боялись перемен. Но мутантов они боялись сильнее.
Обратный отсчет до изобретения Нимрода уже запущен. У Чарльза нет столько времени, чтобы убедить мир: мутанты не опасны.
Ни у кого нет.
Мир невозможен.
На уровне идей все было проще. Чарльз и сам в те дни являлся своего рода абстракцией. Слепком, посмертной маской с себя самого. Теперь же ему предстояло взглянуть в глаза человечеству и сказать: «Я больше тебя не люблю». Солгать. Ведь человечество никогда не любило в ответ ни Чарльза, ни других мутантов. И не осталось способов ужиться, еще не испробованных.
Вот он, тот последний шаг, на который Чарльз никак не мог решиться, и потому отчаянно искал поддержки. С Кракоа все давно решено. Осталось признать самому себе: мутанты бегут не от Стражей, вируса Наследия или любой другой беды. Единственная опасность, которая им грозит, — люди. Слабые, беспомощные, напуганные. Всегда готовые собраться толпой и наброситься, чтобы почувствовать свою силу.
Чарльз слушал молча, только кивал, соглашаясь буквально с каждым словом. Эрик говорил, что это он — вдохновитель, хотя сам произнес речь, за которой Чарльз пошел бы и в битву, и на плаху. Или в Ад.
Верит ли?
— Да, Эрик.
Вернее сказать: «знает». Лучшего шанса у мутантов не будет. Если даже в этих условиях им не выстоять... что ж, значит, они не вершина эволюции человека, а всего лишь еще одна тупиковая ветвь.
Но они выстоят. Чарльз сделает все, от него зависящее, — как и Эрик. Глядя на него, Чарльз видел надежную опору, которой ему так не хватало в последние годы. Того, чей решительный профиль и жесткие слова напомнят, за что они борются, и не дадут оступиться.
Если бы только Чарльз послушал. Поверил. Может, и не было бы всего этого. Ни безвозвратной гибели Мойры, ни кладбища за окном.
— Только не за мной, а рядом. Рука об руку. Последователей мне хватает. Так же, как и, полагаю, тебе.
И пешек, и ферзей. Многих своих учеников Чарльз звал друзьями, видел в них достойных приемников, лидеров, директоров. Он знал людей умнее себя и Эрика, мутантов могущественней. Но ни в ком из них он не видел равного себе во всех отношениях, брата по духу — только в Эрике. Его тяжелый взгляд не пугал Чарльза, как не страшил и груз ответственности, возложенный на него годами раньше, но облаченный в слова лишь сейчас.
— Не хватало только твоего мнения... благословения, если будет угодно. Ты всегда был моим первым критиком, и мне стоило больше прислушиваться к тебе.
Чарльз подался вперед, опираясь руками на опустевший стол. Произнося эти слова, ему хотелось быть ближе, ведь ничего более личного за весь день он не говорил.
— И, что важнее, моим лучшим другом.
А затем отстранился, вновь откидываясь на спинку своего кресла. Пора от признаний, что навсегда останутся между ними, переходить к громким клятвам, вполне уместным на страницах автобиографии, в кадрах кинохроник. Может, однажды, об этом разговоре юные мутанты будут рассказывать с той же гордостью, с какой американцы — об отцах-основателях и первых переселенцах.
— Взглянув в глаза смерти, своей и всего нашего вида, я понял, что нет таких вещей, которые не сделал бы, чтобы видения Мойры не стали реальностью. Ведь самое ужасное, что я могу, — это позволить истории повториться.
Ужасное не только для мутантов. Для людей тоже. Но люди такие наивные. Такие уверенные, что в войне на уничтожение можно победить.
Как будто они хоть что-то понимали.

+3

13

Эрик рывком поднялся с кресла, так что ножки коротко взвизгнули, проехавшись по металлическому полу, и подался было в сторону окна, но в последний момент остановился, отвернулся от стола — от Чарльза — и заложил руки за спину жестом, в котором чувствовалось смятение. Дождавшись заветных слов от старого друга, он вдруг понял — и понимание это было сродни пощечине, — что на собственной душе неспокойно вовсе не из-за сомнений в готовности Чарльза твердо идти до конца по выбранному пути.
Нет. Дело было в другом. Опустив голову подбородком на грудь и пряча лицо от Чарльза, Эрик все-таки скосил глаза в сторону окна. Разгулявшийся тропический ливень уже вовсю барабанил в стекла и бежал вниз, на подоконник, толстыми струями, которые в дешевых бульварных произведениях было принято сравнивать со слезами. Дескать, погода откликается на чувства героя, от чьего лица ведется повествование, и весь мир показательно скорбит вместе с ним.
Уголок рта дернулся было в слабой попытке иронизировать над собой, но быстро опустился обратно. В начале их разговора Эрик мысленно назвал мечту Чарльза мертвым ребенком, которого старый друг, цепляясь за прошлое, отчаянно надеялся оживить. Теперь же, когда Чарльз собрал волю в кулак и все-таки похоронил то, что давно уже было мертво — более того, оно стояло между ним и его новой мечтой, новой целью, давило, тянуло вниз, на дно, мешая вдохнуть полной грудью, — Эрик обнаружил, что и сам держит на руках... тело. Тело своего ребенка, в котором едва-едва, но еще теплилась жизнь. Образ своей мечты, в ржавых руинах которой еще горел крошечный огонек надежды.
Как и Чарльзу, ему предстояло погасить этот огонек, прежде чем они вместе двинутся дальше. Закончить страдания этого ребенка и развеять по ветру его пепел, позволив душам — его и собственной — обрести покой.
Дженошу нужно было предать забвению. Оставить ее, наконец, признав, что нельзя построить будущее на наспех склеенном из осколков прошлом.
Поставить точку в ее истории. Навсегда. Необратимо и безвозвратно.
И как мальчишка, собравшийся было сковырнуть сухую корку с ранки, вздрагивает от боли, когда из-под корки начинает сочиться кровь, так и Эрик неожиданно осознал, что до сего момента не задумывался о будущем Дженоши в контексте работы над Кракоа. Точнее, о том, что нет у нее никакого будущего. Что ему нужно поставить жирный крест на собственных чаяниях и свернуть на дорогу, которую они с Чарльзом выбрали только что. Как бы сильно Эрику не хотелось обратного, он понимал: полумеры неприемлемы. Либо все силы будут брошены на постройку нового рая для мутантов, либо они все вымрут, подобно мамонтам. После того, как он всерьез возьмется за Кракоа, возрождать Дженошу станет банально некому.
Некому... и незачем.
Вот только почему-то от понимания на сердце легче не становилось. Провожая взглядом бегущие по мокрому стеклу капли, Эрик злился на себя — за то, что дал слабину, и за то, что это произошло сейчас — в момент, когда Чарльз больше всего нуждался в нем. В его твердости и уверенности.
Отвратительно. Жалко и недостойно Мастера Магнетизма.
Шумно выдохнув, Эрик расправил плечи и вновь повернулся к Чарльзу. В том, что тот воздержался от телепатии, он не сомневался — несмотря на мощь своего дара и весьма халатное отношение к личным границам, Чарльз хорошо чувствовал, когда его внимание особенно нежелательно. Тем лучше. С собственными эмоциями — со своим недобитым чадом, тщательно спрятанным под рубашку напротив сердца, — Эрик разберется позже. Вопрос с Кракоа — а значит, и с Дженошей — уже решен. Ему всего лишь нужно найти в себе силы как следует... попрощаться.
Это подождет.
— Рука об руку, верно, — с энтузиазмом повторил Эрик.
Решительно преодолев разделявшее их расстояние, он остановился напротив Чарльза и положил руку ему на плечо. Тяжелые мысли ушли на второй план, уступив место бодрящему и вдохновляющему торжеству момента — к большому удовольствию самого Эрика. Эти чувства сейчас были куда уместнее.
— Сегодняшний день войдет в историю, мой друг. Независимо от того, что ждет нас в конце пути.
Он убрал руку — и недовольно скривился. На пальцах остался пучок чужих светлых волос.
С этим нужно было что-то делать. Благо, решение в голове Эрика созрело уже давно и лишь ждало подходящего часа, чтобы услужливо выплыть из подсознания.
— Идем, — он небрежно стряхнул волосы на пол. — Светило нового рассвета нашей расы должно выглядеть подобающе.
Пятьдесят девять лет назад Эрик не прикоснулся к столовым приборам, чтобы помочь Чарльзу, потому что не мог — думал, что не мог, — раскрыть наличие у себя способностей. В две тысячи шестнадцатом о способностях Магнето не знал только самый ленивый невежда в мире... а старый добрый "золингер" был такой же острый, как и во времена войны.

+2


Вы здесь » Marvel: All-New » Завершенные эпизоды » [24.05.2016] In the end


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно